Читаем Примирение полностью

- Ах, змеи подколодные!.. - бушевал он, бегая по комнате. - Три года я вожусь с таким сбродом, голову дал бы на отсечение, что вы порядочные ребята, и на тебе!.. Едва представился повод, и вот уже из этой благородной молодежи вылезают ростовщики, мошенники, торгаши и всякого рода эксплуататоры... Дайте мне раствор сулемы, я смою заразу с моих рук, пожимавших ваши грязные лапы!

- Ну, чего тебе надо, Лукаш?.. - прервал его удивленный таким взрывом Громадзкий.

- Ты у меня спрашиваешь, голодранец?.. - крикнул Лукаш, в ярости топнув ногой. - Ведь ты сам не раз мне говорил, что если бы не помощь добрых людей, то стал бы ты сапожником или органистом, а так... будешь врачом. Позволь же и более молодому голодранцу не пасти скот, раз у него к тому нет охоты, и тоже добиваться права выписывать рецепты.

Пристыженный Громадзкий отступил к столику и снова взялся за переписку неразборчивой рукописи, а Квецинский заметил:

- Ну, не каждый плохой пастух обязательно должен стать хорошим врачом...

- В таком случае он сможет стать хорошим адвокатом или химиком, возразил Лукашевский.

- Чтобы искусно подделывать водку или минеральные воды, - добавил Леськевич.

- Или стать подпольным юристом и сманивать у нас клиентов! - дополнил Квецинский.

- Не бойтесь! - раздраженно бросил Лукашевский, - прежде чем он начнет соперничать с вами в подделывании водки или подпольных консультациях, не только вас уже не будет на свете, но и кости ваши истлеют.

При упоминании о столь печальном финале Леськевич принялся растирать себе грудь, словно у него закололо в легких.

Квецинский пожал плечами и сказал примирительным тоном:

- Чего ты дуешься? Чего ты кипятишься?.. Лучше ясно скажи, чего ты хочешь?

- Я хочу, чтобы мы помогли парнишке получить образование.

- Стать врачом или юристом, - пробормотал Леськевич.

- Даже химиком по производству маргарина, мне все равно, - заявил Лукашевский.

- Значит, он сперва должен окончить гимназию, - рассудил Квецинский. А если он слишком велик и его не примут?

- Тогда пойдет в обучение к скульптору.

- Скульпторы сами ходят босые.

- Ну, так отдадим его столяру, - решил Лукашевский, которого нисколько не затрудняли внезапные переходы от университетских вершин к низинам ремесла.

- Да... столяру... если речь о ремесле, то даже я могу подыскать ему место, - отозвался Леськевич.

- Вот видишь, - сказал Лукашевский. - Только он должен где-то жить и что-то есть.

- Жить он может у нас, - вмешался из своей комнаты Громадзкий.

- С голоду возле нас не сдохнет, - проворчал Квецинский.

- Ну, видите, видите... - говорил уже смягчившийся Лукаш. - Мне только это и нужно было... В конце концов каждый из вас в состоянии его чему-нибудь научить...

- Я буду ему преподавать немецкий, чистописание и рисование, - сказал Громадзкий, не поднимая головы от стола.

- Я могу взять на себя географию и еще что-нибудь... - добавил Квецинский.

- Ну, тогда я буду учить его арифметике, - мрачно сказал Леськевич. Только пусть старается, иначе я ему морду обдеру и люди подумают, будто ее моль изъела.

- Отлично! - засмеялся Лукашевский. - Вот видите, какие вы славные ребята... Валек!.. Валек, сукин сын (он иначе не понимает), вылезай из кухни и поблагодари господ.

Из кухни вынырнул мальчик со встрепанными вихрами и в одежде, которую правильнее было бы назвать грязно-серыми лохмотьями. Он плохо понимал, о чем идет речь, но поскольку пан Лукашевский велел ему за что-то благодарить панов, обошел всех по очереди и у каждого поцеловал руку. При этой церемонии Квецинский расчувствовался, угрюмый Леськевич высунул руку для поцелуя на самую середину комнаты, а Громадзкий так перепугался, что отбежал от столика к противоположной стене и закричал Валеку:

- Оставь меня в покое!.. Ты ошалел?

- Ну и оборванный чертенок! - пробормотал Леськевич. - Не припомню, чтобы я когда-нибудь видел такого оборванца.

- Дырявые локти... на куртке ни одной пуговицы... А штаны, тю, тю!.. Он потеряет их здесь на лестнице, - говорил Квецинский, поворачивая мальчика во все стороны.

- Ничего ты не высмотришь, - заметил Леськевич. - Надо нам сразу же сложиться, соберем несколько рублей и купим ему костюмишко в Поцеёве.

- Понятно, - поддержал его Лукашевский.

- И не откладывая, сейчас же, - добавил Квецинский.

Услышав это, Громадзкий вскочил из-за столика, подбежал к сундуку и вскоре вернулся обратно. Покрасневший, взволнованный, он встал на пороге своей комнаты, собираясь обратиться к товарищам со следующими словами:

"Дорогие мои, все мое состояние - пять рублей с небольшим... А поскольку завтра я получу за переписку около восьми рублей, то, стало быть, дам сегодня на мальчишку... два рубля... Даже три рубля".

Так он хотел сказать, но не решался заговорить первым, тем более что от волнения у него дрожали руки и ком подступил к горлу.

- Чего тебе?.. - спросил Лукашевский, видя, что его товарищ ведет себя как-то необычно.

- Я... я... - начал Громадзкий.

- Нет у тебя денег? - спросил Квецинский.

- Напротив... я...

- Только ему жаль их, - проворчал Леськевич.

- Я... я... - давился Громадзкий.

В этот момент в передней постучали.