Читаем Приметы весны полностью

— Ну конечно, не крал, ну как можно красть? Разве ж я не понимаю?

— Врет он, врет! — визгливо закричал Федор. — Вон на нем под косовороткой моя рубаха, еще мать моя вышивала, привезла в феврале, когда приезжала. И куртку он украл…

Сигов остановил его:

— Обожди, товарищ Рыжов, не спеши, я же не тебя спрашиваю, а хочу, чтобы товарищ Роман… как твоя фамилия?

— Дударов, — ответил Ромка.

— Ну вот, пусть товарищ Дударов сам скажет, крал или не крал, а если украл, пусть вернет. Взял ты куртку и рубаху?

Ромкины глаза на миг остановились, в них мелькнула растерянность, но Ромка подавил готовое вырваться признание и, снова перекрестившись, сказал:

— От ей-богу, не крал, нехай я не встану с этого места, нехай моя лошадь околеет… Не крал — и все.

Зная характер Сигова, больше всего не любившего людей лживых, стесняющихся признаться в своей вине, упорствующих даже тогда, когда вина налицо, — все ждали грозы; но Сигов, еще раз взглянув на Ромку, сказал:

— Ну, раз говоришь, что не крал, поверим.

Потом, обратившись к Федору, спросил:

— Сколько стоят куртка и рубаха?

Федор растерялся.

— Я и не знаю, Иван Петрович. Мать привезла… В феврале, когда приезжала… Сегодня на толкучке видел такую, примерно рублей за тридцать можно бы купить, вот Никита тоже видел, хоть у него спросите.

— А куртка?

— Куртка?.. Кто ее знает… Рублей сто, наверное.

— Значит, вместе сто тридцать? Так?

— Ну да, так выходит.

Иван Петрович вынул из кармана бумажник и, пересчитав деньги, протянул несколько бумажек Федору.

— Возьми сто тридцать рублей.

Федор начал отказываться:

— Что вы, Иван Петрович. Разве можно? При чем здесь вы, за ради чего вы будете платить? Пусть он заплатит, — кивнул он в сторону Ромки.

Сигов сунул ему в руки деньги.

— Бери и все! А с товарищем Дударовым у нас свой счет будет. Если посчитает, что должен мне, — вернет.

И махнул рукой, показывая, что вопрос исчерпан.

— А теперь, — сказал он, — обращаясь к Гнатюку, — пошли искать Сокирку.

Глава четырнадцатая

— Итак, товарищи, заседание партийного комитета считаю открытым.

Сигов привычным жестом открыл футляр, вынул очки и, надев их, взглянул на лист, лежавший перед ним на столе. Обычно это была повестка дня заседания. На этот раз лежал просто лист чистой бумаги. Сигов, конечно, знал, что повестка дня на нем не значится, но взглянул, по давней привычке. Можно было, однако, подумать, что вид чистого листа бумаги его удивил. Он отодвинул лист в сторону, снова взглянул на него, словно все еще надеясь прочитать там что-то. Потом, оглядев присутствующих, сказал:

— На повестке дня у нас сегодня один вопрос: о чрезвычайном происшествии в молодежном общежитии. Я собирался созвать комитет вчера, но решил, несмотря на срочность, отложить заседание на один день, чтобы разобраться в некоторых деталях. Итак, если возражений нет, — начнем. Докладывай, товарищ Гнатюк.

Гнатюк встал и удивленно сказал:

— О чем докладывать? Вы же меня не предупредили, Иван Петрович, что нужно докладывать на парткоме, я и не готовился.

Сигов насупился.

— А ты думаешь, что о таких вещах не следует сообщать парткому?

— Зачем же мне докладывать, вы же сами все видели, Иван Петрович.

— Что-то вы сегодня в загадки играете, — отозвался Коломиец.

— Одну минутку потерпите, товарищ Коломиец, — остановил его Сигов. — Это не праздный разговор. Если случается чрезвычайное происшествие, имеющее политическое значение, коммунист обязан доложить о нем парткому. Этого я и требую от товарища Гнатюка. Рассказывай, товарищ Гнатюк, как было дело.

Гнатюк нехотя начал рассказ:

— Тут и рассказывать особенно нечего… Случилось это позавчера. У нас в молодежном общежитии произошла кража… Нет, не с того я начал… Живет вместе со мною в общежитии Михо Сокирка, машинист пильгерстана, он безмуфтовые трубы изобрел. Он цыган, хороший стахановец… Так вот, пришел к нему из табора приятель, Ромка… Фамилии не помню.

— Дударов, — подсказал Сигов.

— Точно, Дударов. Только его все Ромкой зовут. Ну, в общем украл он у нашего хлопца, Федора Рыжова, куртку и вышитую рубаху. Поднялся шум. Ребята побежали на базар, там им один цыган сказал, что вещи украл Михо… Мы обыскали Михо… и ничего не нашли.

Коломиец не удержался и, строго взглянув на Гнатюка, сказал:

— Позор какой! Вы же дискредитируете стахановца. Каково ему сейчас?

Гнатюк виновато потупил глаза.

— Я понимаю, что нехорошо. Но в общем так получилось, что иначе нельзя было…

— Почему же иначе нельзя было? — перебил его Коломиец. — Ты уже подробно обо всем рассказывай, чтоб мы могли как следует разобраться.

Гнатюк сказал, что хотел спасти честь Михо.

— Я был уверен, что Михо не виноват, думаю: пусть откроют его сундучок и убедятся, — сказал он.

— А дальше что же было? — нетерпеливо спросил Коломиец.

Гнатюк зачем-то отодвинул стул, стоявший сзади, посмотрел на Сигова, словно ожидая от него помощи, но Иван Петрович наклонился над столом, как будто не слушая, что говорит Гнатюк.

Гнатюк встретился взглядом с Коломийцем и заметил, что обычно веселые глаза Федора Кузьмича стали суровыми и чужими.