Читаем Приют изгоев полностью

То, что мудрец назвал «побеседовать со стариком», оказалось, по сути, просто односторонним монологом задумчивого мудреца, которому, возможно, и не нужен был слушатель; мудрец лишь изредка обращался к Батену с вопросами, да и те были по большей части риторическими и ответа не требовали — разве кивка. Но у него возникало ощущение приобщения к чему-то большому.

…О чем он говорил? Батен не всегда понимал, настолько, видимо, глубоки были высказываемые мысли, а переспрашивать не решался. Но все равно ему было интересно; так, наверное, говорили древние философы: много и непонятно, но о чем-то значительном…

Время от времени мудрец еще раз выпивал своего раствора и предлагал Батену. Но у того и так кружилось и путалось в голове — не поймешь, от услышанного ли или от выпитого. Батен не понимал ничего: кто же или что такое этот старик? Мудрец? Творец? Или просто философ? Странно он говорил. И странное. В его словах порой сквозила злая насмешка над всем, над всем этим — и тут Батен был согласен с ним — нелепым миром. Но под ней — и Бате-н это тоже чувствовал — скрывалась и боль и жалость к тому же миру. И от того после его слов тоже хотелось странного…

А мудрец задумчиво продолжал все говорить, говорить, говорить…

Он говорил об одиночестве — и Батен понимал, что одиночество мудреца бесконечно, вселенски бесконечно, одиночество — нет, не бога, но и не просто человека тоже. Это одиночество той собаки, которая все понимает, а сказать не умеет. Только наоборот. Ну как, простите, объяснить что-то людям, которые даже слов еще для этих понятий не придумали? Все равно что пробовать втолковать, что такое синхрофазотрон («Вот вы, молодой человек, знаете, что это такое — синхрофазотрон?» Батен не знал. «Впрочем, я тоже толком не знаю», — признался мудрец), какому-нибудь мумбо-юмбо: только руками разводишь и чертыхаешься от бессилия. А они еще при этом думают, что ты что-то такое, волшебное, производишь… А и впрямь ведь производишь! Да и как тут не произвести, когда в этом проклятом мире черт знает почему определенный набор слов и жестов действительно может привести к какому-нибудь акту творения. Любая из здешних летающих обезьян — обладай они чуть более развитым речевым аппаратом — могла бы творить чудеса пачками. Просто по закону больших чисел. И не спрашивайте его, отчего так!

Сколько он уже здесь, а кроме того, видимо, концентрация какого-то магического поля — тьфу, как пошло-то, затерто! — здесь слишком высокое. Не мир, а сплошное Лукоморье, прости господи!..

— Да вот пожалуйста. — Мудрец посмотрел на свою посудину и та, словно кто-то невидимый взял ее в руку, поднялась, сама себе отвернула пробку и, наклонившись, наполовину наполнила гофрированный стакан, который, пока она возвращалась на место, поднялся с камня и повис перед лицом мага. — Только зачем, — вздохнул тот, беря его из воздуха, — руками-то приятнее. — И он опрокинул содержимое в рот, понюхал корочку с икрой и ухмыльнулся в усы:

— Ну чем не Пацюк, а, молодой человек?

Батен не знал, что такое «пацюк», но все равно согласно кивнул, а мудрец продолжал.

…И кто его такой выдумал, чтобы ему пусто было! И главное — зачем он-то здесь? Натворят миров не умеючи, а ты за них расхлебывай!.. Впрочем, все они, эти миры, хоть реальные, хоть воображаемые, скроены по одному принципу: хочешь как лучше, а получится как получится. Задумываешь и, кажется, знаешь, что было, что будет, чем дело кончится, чем сердце успокоится. Так ведь нет! Вдруг вылезет какой-нибудь второстепенный тип, которого и создал-то просто так, для пейзажу, как служебную фигуру, и вдруг начинает себя вести. А за ним и другие туда же! И никуда ты уже от них не денешься, и уже не ты их, а они тебя куда-то тащат, и весь мир уже не такой, каким ты его задумывал, а такой, какой они сами для себя сотворили. И это называется творец! А виноват во всем ты, творец. А не буди лихо, пока оно тихо… Но и этого мало. Находятся еще интерпретаторы и начинают потихоньку в твоем мире копаться, толковать его по-своему, искать смыслы и рассказывать тебе, зачем ты его, этот мир, создал и что ты вот тут и вот тут имел в виду, когда творил. А ты ничего не имел, ты творил, ты не мог иначе… Это как простейшее естественное отправление. Именно естественное, потому что для тебя этот акт столь же свойственен, как и иные физиологические потребности и соответствующие отправления. Что-то копится в тебе, потом накаливается и не дает покоя. Это может длиться долго, но наступает вдруг момент, когда ты уже не можешь носить этого в себе. Просто не в силах. И накопившееся должно выйти из тебя, чтобы тебе стало легче и комфортнее. Иначе нельзя, иногда просто невыносимо. И ты идешь, садишься и…