Читаем Приют полностью

Когда не стало Кати, твой отец, Толик, напившись после того, как мы ее похоронили, сболтнул очень страшную вещь… Он сказал, что зря мы так быстро подготовили погребение, что дословно: «Она могла спасти чью-то жизнь». Тогда я не совсем поняла, что он имел ввиду. Вернее, я поняла, но отбросила свои догадки, ведь он говорил о нашей дочери.

Затем родился Славик. История повторилась. Все врачи, осматривавшие нашего мальчика, сходились в одном мнении: у ребенка больное сердце. Нам дали меньше года. Несколько раз у него были приступы, которые, я была уверена, он не переживет. Однако он прожил полгода и, как и его старшая сестра, ушел от нас… Но, в отличие от Катюши, было все немного иначе: Славик спал днем и во сне стал синеть. Возможно, это уже был не сон, а потеря сознания из-за гипоксии. Он стал задыхаться, не приходя в себя. Толик схватил его и уехал, как я тогда была уверена – в больницу.

Анатолий, пока Славик был жив, несколько раз говорил о том, что, пожалуй, смог бы пересадить нашему мальчику здоровое сердце от донора, но проблема, как он считал, состояла только в том, что он не имел официального разрешения на подобные операции. Вопрос же, где взять донора, он никогда не поднимал…

Мы знали, что Славик умрет. Это так жутко, странно, необъяснимо: знать, что твоего ребенка скоро не станет, но продолжать кормить его, гулять с ним, купать его, улыбаться ему… Он позвонил домой и сказал, что мальчика больше нет с нами, приказал мне оставаться дома. Сам же вернулся только на следующий день.

Мне не дали проститься с ним. Я не видела его. Мы опустили закрытый гроб в землю, а Толя сказал, что мне не стоит этого видеть. Да, он был прав… Но ребенка я не увидела не потому, что он заботился обо мне, а потому, что я не должна была увидеть то, что он с ним сделал.

Мы часто ругались. Это вполне нормально для любой семьи, но темы для наших скандалов были особенными. Толик пил редко, но если напивался, то так, что я запоминала это надолго. Где-то через пару недель после смерти Славика он в пьяном состоянии рассказал мне, что пытался пересадить нашему мальчику сердце другого ребенка. Вернее, он даже сделал это, но было слишком поздно, и сердце не прижилось. Я бы решила, что это – бред пьяного человека, но он рассказывал все четко с малейшими подробностями. А я сидела, слушала и плакала. Когда я спросила, чье сердце он пытался пересадить Славику, он так удивленно посмотрел на меня и сказал: «Ну как же, как всегда – бесполезного и никому ненужного мусора».

Я обомлела. И не от его цинизма, а от фразы «как всегда». Я знала, что он периодически наведывается в наш местный приют, знала, что у него были какие-то дела с директором заведения в то время. Я не вникала, это было не мое дело. Но в тот вечер мне стало не по себе, и я решила, что должна узнать правду. Толик был слишком пьян, чтобы вспомнить на следующий день, что именно рассказывал мне накануне. И я аккуратно спросила его о том, пробовал ли он проводить подобные операции ранее…

Ох, лучше бы я не спрашивала этого. Он не рассказал мне многого. Он очень разозлился и стал кричать на меня, упрекая в том, что я не ценю то, на что он идет ради семьи. Машина, квартира, новая мебель, дача, купленная им еще до брака – все это, как выразился он сам: нам бы никогда не заиметь, если бы он не занимался тем, чем занимался.

В тот момент я поняла, что пересадка органов давно является делом всей его жизни. Если он и проводил эксперименты на животных, то это было очень давно. Твой отец пересаживал органы здоровых людей больным. А, если говорить точнее: здоровых детей…

– Ты не представляешь, какого труда мне стоит отобрать идеально подходящего, здорового донора, у которого никого нет! – кричал тогда он.

После того дня жизнь для меня разделилась на ДО и ПОСЛЕ. Я навела справки у знала, что в больнице Толик давно не работает. Однако же деньги у нас были. Мы действительно ни в чем не нуждались. Но это были кровавые деньги.

Я не знаю, любил ли он меня, но после смерти Славика, за исключением того разговора, в наших отношениях все было относительно спокойно. Разумеется, я обдумывала то, как уйти от него, но знала, что не решусь. Какая-то часть внутри меня оправдывала его, ведь он пытался спасти нашего сына. Так я размышляла тогда. О том, что страдали другие дети, я старалась не думать.

А потом я узнала, что беременна в третий раз. Я умоляла Бога, чтобы ребенок был здоров, а когда поняла, что сердечко Иринки тоже не в состоянии долго работать, хотела умереть сама. Я обвиняла его, я ругала его. Я говорила вашему отцу, что это он виноват в том, что наши дети рождаются больными, что из-за него Бог отнимает их так рано. Так я думаю и сейчас. Бог наказывал нас за его прегрешения. Это – истинное и заслуженное проклятие, но его проклятие, а не наших несчастных детей… Ох, сколько раз я молила о прощении, сколько свечей я поставила за упокой всех тех, кого он извел… Я рада, что не знаю всей правды, не знаю, кто причастен к его злодеяниям, не знаю, сколько невинных душ на его счету.