Читаем Приговор полностью

большее, чем его материальная основа. Это то, что делает нас — нами.

Можно лишиться любой из конечностей, любого из чувств — и остаться

собой. Пусть даже измениться, но не исчезнуть. Но где нет разума, нет и

личности. Чувства есть и у животных, и у идиотов. Разум — это

единственное, что по-настоящему отличает нас от них.

— Не всех! — фыркнула Эвьет.

— Это точно, — печально согласился я. — В словах говорящего ворона

больше смысла, чем у иного человека…

— И что же — разуму не нужно счастье?

— Именно. Он просто не испытывает в нем потребности — как, конечно

же, и в несчастии.

— А в чем испытывает?

— Я думаю, ты и сама можешь ответить на этот вопрос.

— В знании? — не обманула моих ожиданий Эвьет.

— Разумеется, а еще?

— А еще в свободе! Меня всегда возмущало, когда говорят "грешно об

этом думать". Никто не может запрещать мне думать!

— Именно так, Эвьет! Ты прямо почти цитируешь моего учителя. Он

говорил, что нет права более незыблемого, чем право думать, и нет

преступления худшего, чем покушение на это право.

— Ну… — засомневалась Эвелина, — если сравнивать с убийством

невинных…

— Так убивающий человека убивает и его мысль. Хотя по мне уж лучше

честно убить, чем ментально искалечить, превратить в куклу, послушно

исполняющую заведенные ритуалы и не смеющую в них усомниться… Но ты

права, конечно — мир, где тебя могут убить в любое время и по любому

поводу, потребностям разума никак не отвечает. Разуму нужен еще и покой.

Не следует путать его с сытым отупением, конечно же…

— Кстати, о сытости. Мы не слишком отупеем, если пообедаем? Я

что-то проголодалась.

— Что мне в тебе нравится, Эвьет, так это твое умение закруглить

философский диспут, — рассмеялся я.

Мы перекусили под открытым небом еще остававшимися у нас припасами

и поехали дальше. Меж тем снова распогодилось; в небе плыли лишь

отдельные пушистые облачка, волоча по полю свои тени. Мир снова был

полон светом и теплом. В воздухе танцевали оранжевые и синие стрекозы,

трепеща слюдяными крылышками; одна из них даже уселась на голову Верному

и некоторое время сидела, слегка пошевеливая членистым хвостиком, но

потом конь дернул ухом и согнал ее. Я знал, что эти изящные создания -

на самом деле беспощадные хищники, но думать о насилии и убийствах не

хотелось.

Идиллическую картину, однако, вскоре нарушила опрокинутая на бок

телега на обочине. Уже подъезжая к ней, я почуял характерный запах, и

действительно, из-за телеги торчали иссиня-бледные голые ноги взрослого

мужчины. Грабители почти всегда раздевают своих жертв.

— Мертв? — уточнила Эвьет.

— Ты разве не чувствуешь? Уже пару дней.

— Давай посмотрим, может, там остался кто-нибудь раненый.

— Если бы и остался, столько бы не прожил, — пожал плечами я, но

все же потянул правый повод, побуждая Верного свернуть к телеге.

Никого живого там, конечно же, не было. Рядом с мужчиной лежал,

вытянувшись, мальчик лет десяти; скрюченное тельце еще одного ребенка,

пол которого я не понял (ему было не больше трех, и его рубашонкой

убийцы не прельстились), валялось у борта телеги. Мужчину закололи

ударом в грудь, детям размозжили головы. Еще дальше от дороги в бурой от

крови траве лежала женщина — на спине, с широко раздвинутыми ногами. Ей

отрубили обе руки по самые плечи — надо полагать, чтобы не

сопротивлялась. Она истекла кровью — скорее всего, еще до того, как

насильники закончили свое дело; впрочем, их это едва ли смутило. На

груди у женщины сидела сытая ворона, лениво клевавшая почерневший сосок.

Завидев нас, она и не подумала взлетать, а лишь нахохлилась и угрожающе

шевельнула крыльями — "пошли прочь, это моя добыча!"

— Поехали отсюда, — тихо попросила Эвьет.

— Не нравится мне это, — пробормотал я, когда мы снова выехали на

дорогу.

— Кому такое понравится!

— Очевидно, тем, кто это сделал. Но я не про то. Место здесь

открытое, для засады не подходящее. Нападавшие действовали нагло, и их,

вероятно, было много. Скорее всего, они двигались по дороге большим

конным отрядом, и этим людям с их телегой просто некуда было деваться.

— Ты ведь не думаешь, что это могли сделать наши солдаты?!

— Вряд ли, конечно. Все-таки своя территория… Но, кто бы это ни

сделал, они могут быть неподалеку, и встречаться с ними не входит в мои

планы.

— Скоро мы будем под защитой стен Комплена, — решила подбодрить

меня Эвьет.

— Надеюсь, они понадежнее, чем в Пье, — усмехнулся я. — И еще

надеюсь, что нас впустят в город.

— Отчего же нас не пустить? — удивилась Эвелина. — Мы бы не могли

угрожать городу, даже если б хотели.

— Если они достаточно напуганы — а, судя по словам Гюнтера, это

вполне вероятно — то могут закрыть ворота и не пропускать ни внутрь, ни

наружу вообще никого.

На самом деле, хоть я и не сказал этого вслух, просто закрытые

ворота были еще не худшей возможностью. Я опасался, что город осажден.

Убийство тех людей на телеге хорошо вписывалось в логику армии,

совершающей стремительный рейд по вражеским тылам и потому не

заинтересованной оставлять в живых встречных свидетелей. Покойный барон

Гринард, спешивший присоединиться к своим, ехал в том же направлении,

что и мы — во всяком случае, так было до перекрестка с заброшенной