Читаем Придворный полностью

Представьте теперь фигуру человека, которого можно назвать малым миром: мы видим, что каждая часть в нем составлена по принципу необходимости, искусно, а отнюдь не случайно, а общая их форма в совокупности весьма прекрасна. И трудно решить, больше полезности или изящества придают человеческому лицу и остальному телу все его члены – глаза, нос, рот, уши, плечи, грудь и другие части. То же можно сказать и о любом животном. Посмотрите на оперение птиц, на листву и ветви деревьев, которые даны им для сохранения их жизни, но при этом имеют и величайшее изящество. Но оставим природу, перейдем к человеческому мастерству. Возьмем корабль: нос, борта, реи, мачта, руль, весла, якоря, снасти – разве каждая из этих вещей не является совершенно необходимой? А вместе с тем все эти предметы обладают такой красотой, что, рассматривая их, можно подумать, будто они изобретены, чтобы радовать глаз не в меньшей степени, чем ради пользы. Колонны и архитравы поддерживают высокие лоджии и целые дворцы; но они не менее приятны глазам тех, кто ими любуется, чем полезны для самих зданий. Когда люди только начали возводить здания, они устраивали в храмах и жилищах возвышение посредине кровли не ради того, чтобы сделать их изящнее, но чтобы со всех ее сторон удобнее стекала вода; однако с пользой тут же соединилась и красота, – так что, если и под таким небом, откуда не падает ни дождя, ни града, будет воздвигнут храм без конька, шпиля или купола, его сочтут не имеющим ни внушительности, ни красоты.

LIX

Итак, не только чему-либо в мире, но и миру в целом воздается великая хвала, когда мы говорим: «Это прекрасно», – прекрасное небо, прекрасная земля, прекрасное море, прекрасные реки, прекрасные селения, прекрасные леса, деревья, сады, прекрасные города, прекрасные храмы, дома, войска. Словом, эта прелестная и одновременно священная красота любой вещи придает высшее достоинство. И можно сказать, что благое и прекрасное в каком-то смысле суть одно и то же, особенно же в человеческих телах; ибо главнейшей причиной их красоты считаю я красоту души, которая, как сопричастница той истинной божественной красоты, озаряет и делает прекрасным то, чего касается, – особенно же если тело, в котором она обитает, создано не из столь низкого вещества, чтобы она не могла отпечатлеть на нем свои черты. Поэтому красота – истинный победный трофей души, когда она божественной добродетелью одерживает верх над вещественной природой, своим светом одолевая мрак тела.

Нельзя, следовательно, говорить, что красота делает женщин гордыми или жестокими, хоть и кажется так синьору Морелло. И не надо вменять красивым женщинам в вину ту вражду, убийства, разрушения, причина которых – необузданные похоти мужчин. Я не отрицаю, что в мире можно найти красивых женщин, которые нецеломудренны; но склоняет к нецеломудрию вовсе не красота; наоборот, она отвращает от этого и направляет к благим обычаям – в силу связи, существующей между красотой и благостью. Но подчас дурное воспитание, постоянные притязания любовников, подарки, бедность, надежды, обманы, страх и тысячи других вещей побеждают стойкость красивых и добрых женщин; по этим же или подобным причинам могут становиться преступными и красивые мужчины.

LX

– Постойте-ка, – прервал Бембо мессер Чезаре. – Если правда то, что сказал вчера синьор Гаспаро, то несомненно, что красивые женщины целомудреннее безобразных.

– А что я сказал? – насторожился синьор Гаспаро.

– Если верно помню, вы сказали, что женщины, которых упрашивают, всегда отказывают тому, кто их просит; а те, кого не упрашивают, просят сами. Ясно же, что красивых больше упрашивают и склоняют к любви, чем безобразных; стало быть, прекрасные всегда отказывают и, следовательно, они чище, чем безобразные, которых не упрашивают, но они упрашивают сами.

Бембо усмехнулся, сказав:

– На это не знаешь что и ответить.

И он продолжал:

– Но часто бывает, что как другие наши чувства, так и зрение обманывается и принимает за прекрасное такое лицо, которое на самом деле не прекрасно. И поскольку в глазах и во всем облике некоторых женщин подчас различима некая похоть, выдаваемая в них бесчестными ужимками, многие, кому эта манера нравится, так как сулит им с легкостью получить желаемое, называют ее красотой. На деле же это – лишь приукрашенное бесстыдство, недостойное такого досточестного и священного имени.

Здесь мессер Пьетро Бембо умолк и некоторое время ничего не говорил, хотя собеседники упрашивали его продолжать рассказ о той же любви и о способах истинного наслаждения красотой. Наконец он сказал:

– Кажется, я уже ясно доказал свою мысль, что старики могут любить более счастливо, чем молодые, и мне незачем распространяться далее.

Граф Лудовико возразил:

– Вы лучше показали несчастье молодых, чем счастье старых, которым пока еще не объяснили, каким путем должны они следовать в этой их любви, сказав только, чтобы они вверили себя руководству разума. Но ведь многим кажется невозможным соединить любовь с разумом.

LXI