Хескет Анвин сообщил мне об этом во время нашей сегодняшней встречи. Я выразил шутливую надежду, что, когда Борден доберется до Парижа, его французский будет звучать чуть более приемлемо!

25 августа 1895

Мне потребовалось ровно двадцать четыре часа, чтобы это осмыслить, но Борден сослужил мне добрую службу! До меня только сейчас дошло, что в его отсутствие можно позволить себе не исполнять этот номер, и я тут же, без малейших угрызений совести, выставил Рута на улицу!

К тому времени, как Борден вернется из-за границы, я либо найду замену мистеру Руту, либо вообще откажусь от показа этого иллюзиона.

14 ноября 1895

Сегодня у нас с Оливией было последнее совместное выступление — в мюзик-холле «Феникс» на Черинг-Кросс-роуд. После этого мы поехали домой, нежно держась за руки на заднем сиденье кеба. С уходом Рута наши отношения заметно улучшились. (С мисс Макферсон я встречаюсь все реже и реже.)

На следующей неделе еду в Рединг: у меня короткий ангажемент в «Ройал-Каунти»; моей новой ассистенткой станет девушка, которую я готовил две недели. Ее зовут Гертруда, у нее от природы прекрасное гибкое тело, а личико и мозги — как у фарфоровой куклы. Она невеста моего столяра и техника, Адама Уилсона. Я им обоим плачу хорошее жалованье, и до сих пор они меня не подводили.

Адам, должен сказать, очень похож на меня, и хотя эту тему я еще не затрагивал, но все больше склоняюсь к тому, чтобы заменить им Рута.

12 февраля 1896

Сегодня понял значение фразы «Кровь стынет в жилах».

В первой половине программы я выполнял обычные карточные фокусы. В таких случаях я, как водится, приглашаю добровольца из публики выбрать любую карту и на виду у всех написать на ней свое имя. Потом я забираю у него карту, рву на части и разбрасываю клочки по сцене. Буквально через секунду я демонстрирую публике металлическую клетку с живым попугайчиком. Когда доброволец принимает у меня клетку, она необъяснимым образом складывается (попугайчик при этом исчезает неизвестно куда), и в руках у него остаются голые прутья, за которыми виднеется одна-единственная игральная карта. Он извлекает ее наружу и читает на ней свое имя, написанное его собственной рукой. На этом фокус заканчивается, и доброволец возвращается на место.

Сегодня, завершая этот трюк, я повернулся к публике с ослепительной улыбкой, ожидая оваций, и вдруг этот тип закричал:

— Постойте, это не моя карта!

Обернувшись к нему, я увидел, что этот болван стоит с остатками клетки в одной руке и с игральной картой — в другой. Он пристально разглядывал надпись.

— Дайте-ка ее сюда, любезнейший! — театрально прогремел я, чувствуя, что при выдавливании карты где-то допустил сбой, и готовясь затушевать эту погрешность внезапным появлением огромного количества цветных лент, которые всегда имеются у меня наготове именно для таких случаев.

Я попытался выхватить у него карту, но не тут-то было. Увернувшись от меня, он торжествующе закричал:

— Глядите-ка, чего-то тут написано!

Он явно играл на публику и был доволен собой: еще бы, он побил фокусника его же оружием. Чтобы спасти положение, мне пришлось выхватить у него карту; я тут же обрушил на него ворох цветных лент, дал знак дирижеру и пригласил публику поаплодировать, а сам проводил этого выскочку на место.

Под гром оркестра и овации зала я прочел надпись на карте и почувствовал, как у меня кровь стынет в жилах.

«Могу назвать адресок, где ты милуешься с Шейлой Макферсон. Шурум-бурум! Альфред Борден».

Карта оказалась тройкой бубен — именно она была выдавлена из колоды и подсунута добровольцу.

Сам не знаю, как мне удалось довести представление до конца, но каким-то образом я выкрутился.

18 февраля 1896

Вчера вечером поехал в Кембридж, где Борден выступал в театре «Эмпайр». Пока он отвлекал публику репризами, а сам готовил обычный трюк со шкафчиком, я встал с места и во всеуслышание разоблачил его манипуляции. Я на весь зал провозгласил, что ассистентка уже спряталась внутри шкафчика. После этого я мгновенно ушел и лишь один раз оглянулся: на сцене поспешно опускали занавес.

Через некоторое время, совершенно неожиданно, я поймал себя на том, что раскаиваюсь в содеянном. На обратном пути, в холодном, пустом вагоне лондонского поезда, меня стали мучить угрызения совести. В те ночные часы у меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять и горько пожалеть о своих действиях. Я сам ужаснулся той легкости, с которой сорвал чужой трюк. Магия — это иллюзия, временная приостановка реального хода событий во имя развлечения публики. Какое право я имел (и какое право имел он, когда поступал так же) разрушать эту иллюзию?