Читаем Предводитель маскаронов полностью

Юная красавица монахиня встала за свечной прилавок и продавала всем свечки, открытки пасхальные. Её покупателями была местная молодёжь, юноши и девушки, её ровесники. Я невольно подглядывала, как будут на такую небесную архангельскую красоту смотреть парни. Они тянули свои рубли девушке, они смотрели на неё, в лицо её, с невероятным уважением. Девушка-монахиня кротко и расторопно продавала свечки свои. Я вдруг подумала, что такая вот девушка монахиня, такая вот 18-летняя пламенная дева, страстно избравшая Бога, она сделает всю эту область, всю эту окрестность. Что она как Жанна Д Арк тут сияет и светит как солнце, что все тут в округе про неё знают, может, даже местная она девушка. И вот таким подвигом своим, тем, что отказывается от тела своего, от высокой прекрасной девичьей груди своей, от талии своей, фигуры своей статной и стройной, от красоты своей, от девичьих земных томлений — этим эта девушка сделает всю область, весь это умирающий край.

Среди других людей, пришедших на Всенощную, меня изумлял лётчик лет сорока в куртке с немыслимыми какими-то лётными эмблемами, ещё семья была с малышом на руках, стариков местных было мало, почти не было. Вместе с нами, с паломниками из Петербурга, тёплый этот придел церкви был переполнен людьми. Потом простуженный батюшка переоделся в белое и серебряное, он простым бытовым голосом попросил, чтобы кто-нибудь из мужчин помог нести хоругвь, и мужчинка из наших паломников, такой молодой, прилизанный, слащавый немного, с лоснящимся от желания благости лицом, он рванулся к хоругви. И вот раздалось наконец-то «Христос воскресе — воистину воскресе!», и все пошли-побежали вокруг храма, и на улице вкусный, пахнувший пробуждавшейся сытной плодовитой землёй ветер задул все свечи, и слащавый парень очень внимательно пригибал высокие хоругви, чтобы войти в низкие двери, и звёзды белые и рассыпчатые поражали своим весёлым блеском в небе на улице…

Потом служба шла и шла, народу чуть поубавилось, даже и лётчик местный, непонятно на чём летающий, ушёл. Ноги застыли, в глазах всё плыло, свечи нехорошие, пахнущие ароматом химическим каким-то, они капали больно на руки. Мальчики двенадцатилетние, взятые мамами-паломницами, они мужественно стояли, потом сели на корточки у стен и так дремали. Женщины петербургские, дамы светские, красавицы тонкие и ухоженные в платках тонких, они тоже уже осели на скамью и дремали. Мужчина одинокий, нервный, худой, сомлел в углу, как мальчики, зажав колени руками и опустив голову. Я присела за свечную лавку и там голова моя падала не раз на грудь, а руки дёргались опасно, но свечку не выронили. Юная дева-монахиня всё так же помогала вести службу вместе с монахинями в очках.

В 4 утра силы укрепились, неприятное зудение внутри исчезло, все мы — паломники, монахини, ещё некие гости монастыря — все мы пошли на ледяную улицу со звёздами и ветром, прошли через горбатый в камнях двор, оказались в бревенчатой большой трапезной, где за большими длинными столами отдельно сидели монахи, священник и ещё появившиеся откуда то мужчины в рясах, а за нашим столом плотно сели паломники наши. Еды было много, но мне, презренно не сумевшей держать пост, объедавшейся нехорошо и мясом и молоком и вином все 40 дней, мне еда не доставляла ту радость, какую могла бы доставить. Да многие паломники не постились, это было видно, вот и радость разговения они получить не могли. Трапеза была скромной, роскошной на бедности. Творог стоял белый, сметана в мисках, щи с мясом были налиты как драгоценность. В стаканах было подано какао на горячем молоке, выдоенном ручками наших монахинь. Было стыдно это есть нам, горожанам, которые в городе не постились и не голодали, не бились за каждый литр молока и каждый кусок хлеба, за каждое куриное яйцо и каждый кусочек сайры из банки. В пластиковые неприятные кружечки был всплёснут коньяк из роскошного глиняного кувшина. Я выпила жгучего напитка, содрогаясь сердцем за царящую здесь бедность и выживание среди тяжких трудов. Рядом со мной села очень жирная, страдающая сильным ожирением сочная черноволосая женщина. Она еле втиснулась на скамью. Каждому паломнику полагалась тарелка щей, салат, творог с разными видами домашнего, наверное, монахинями вареного варенья. Я подала толстухе свободную тарелку и миску с салатом, сказала: «Угощайтесь». Понятно было, что ей нельзя много есть, но как на грех именно её, опоздавшую, хотелось накормить полагавшейся ей порцией. Ещё я глупо подмигнула ей и сказала: «Тяпните коньячка!». Сама не знаю, зачем я так себя вела с ней, но она была моей соседкой, и она ещё не сориентировалась в происходящем не столе. Почему-то седовласый мужчина напротив, муж своей жены, и оба они сидели напротив меня, он тоже стал назойливо потчевать толстуху, и она даже разозлилась на нас, особенно на меня за коньячок, но почему-то из всех именно переевшую всякой еды толстуху и хотелось накормить. Я вспомнила — богатому прибавится, у бедного убавится. Почему так, но было именно так.