Читаем Предтеча полностью

Постепенно дело сдвинулось с мертвой точки. Начальство сообразило, что запустение в университете производит скандал, а перестройки, с которыми связано оборудование лаборатории, могут немного сгладить неприглядность картины. В длинном здании с окнами на Университетскую линию начались работы. Аудитория переносилась наверх, и с этого времени педеля уже не пользовались квартирами при университете.

Бюджет лаборатории (еще прежней, профессорской) в год составлял четыреста рублей. Ремонт произвели из специальных сумм, а вот оборудовать новую лабораторию предстояло за счет бюджета. Положение складывалось неприятное: есть место, есть желание – нет средств. Вдоль огромных окон Соколов расставил столики, привезенные из дортуаров упраздненного Педагогического института, экономно распределил по ним приборы и посуду с Галерной. Больше в этих условиях ничего сделать было нельзя.

Вновь начались поиски денег. Министерство народного просвещения, Министерство финансов, Департамент национальных имуществ… Денег не было. Все сочувствовали благому начинанию, но средства отпускать не торопились. А между тем, наступала осень. Соколов, еще не оправившийся от воспаления, со страхом ожидал начала холодов. Врачи говорили: нужен отдых, диета, регулярный моцион, поездка на воды. А он питался в кухмистерских, бегал по пыльным канцеляриям, ночами сочинял бесконечные записки и мнения. И все это сверх обязательных присутственных дней, а с сентября – лекций и лаборатороных работ, котороые он все-таки начал в неустроенном помещении.

Деньги Соколов выбил. На обзаведение лаборатории выделили три с половиной тысячи рублей. На пятьсот рублей Соколов приобрел мебели, на остальные заказал реактивы, посуду, аналитические весы Рупрехта, другие приборы. Подготовил помещение к приему оборудования, написал план работы со студентами, а через день уже лежал в горячке.

Надо было серьезно лечиться. Александр Абрамович Воскресенский, исполнявший в ту пору должность ректора, своей рукой написал за Соколова прошение, своею же властью утвердил его, и Сокололв, едва ли не против воли был командирован с ученой целью за границу – в Италию и Швейцарию.

– Никакого отчета с вас не спросят, – внушал Воскресенский отъезжающему. – Лечитесь только хорошенько, иначе вы не только новых работ не произведете, но и лекций читать не сможете.

Год лечения прошел быстро и бессодержательно. За все время Соколов только однажды вырвался из заколдованного круга моционов и променадов, когда ездил в Палермо к Станислао Канницаро. Где-то шла жизнь, другие заботились открытием тайн естества, а он вышагивал по маршрутным дорожкам с кружкой минеральной воды в руках, прихлебывая на ходу.

Но зато лечение помогло. Солнце, чистый воздух, козье молоко и размеренная бестревожная жизнь вернули ему здоровье. Соколов окреп и загорел до черноты. Все чаще доктор, пряча после осмотра трубку стетоскопа, довольно напевал про себя. И однажды сказал ему:

– Очаги в легких купированы, хрипов нет. Мистер Соколофф, вы здоровы. Если будете аккуратны, то доживете до восьмидесяти лет, чего я и себе желаю.

В Петербург Николай Николаевич возвращался через Германию. И, конечно, не утерпел, заехал в Мюнхен, где уже восемь лет жил его старый учитель Юстус Либих. Либих обрадовался гостю, особенно его утешил цветущий вид Соколова, его черный «египетский» загар. Оказывается, Ильенков успел написать в Мюнхен, что Соколов болен неизлечимо и вряд ли долго протянет.

Несколько вечеров они провели вместе. Либих с упоением предавался воспоминаниям о своих русских учениках, особенно об Ильенкове (милейший юноша!) и Воскресенском (необычайно талантливый молодой человек!). Соколов осмотрел новую лабораторию Либиха – огромную и тщательно устроенную. Она казалась настоящим дворцом, особенно по сравнению с нищенски обставленной лабораторией Канницаро в разоренном гражданской войной Палермо. Да и образцовая гиссенская лаборатория не смотрелась рядом с новым зданием. Вот только сам Либих уже не тот, годы делали свое, и никакие ассигнования на химический институт не могли вернуть иссякавшей энергии.

Они много говорили о химии, и Соколова весьма обрадовало, что Либих тоже не торопится принимать сторону Бутлерова в вопросе о строении вещества.

В Петербург Соколов приехал отдохнувшим и исполненным желания работать. Он сразу приступил к чтению лекций и упражненнию студентов по органической химии в новой лаборатории. Лабораторию все называли менделеевской, ведь именно Менделеев открыл ее на торжественном акте. Многотрудные хлопоты Соколова остались для мира невидимы. Но это мало его огорчило, тем более, что сам Менделеев никогда себе чести открытия лаборатории не приписывал. После лечения характер Николая Николаевича улучшился, давние обиды раздражали не так сильно, и неприязнь к бывшему другу приняла вполне приемлимые формы соперничества. Соколов гордился, что на его лекции ходит больше слушателей, чем к Менделееву, а во время практикумов чистота на столах идеальная, так что лучшие студенты стремятся попасть именно к нему.