– Вы ответили в прошлый раз, но все же я повторю свой вопрос: она успела что-то сказать перед смертью?

– Нет, но явно пыталась. Но до этого она… понимаете, мы были у знакомой Фомы – некой Кассиопеи, в ее парикмахерской. И когда мы были там, то Куприянова буквально ворвалась туда, крича: «Он вернулся!» Она имела в виду этого самого вашего убийцу – Германа.

– Обвинение в убийстве в отношении его не было доказано, – заметил прокурор.

– Разве это что-то меняет?

– Для нашего общего друга Фомы Черкасса, – Костоглазов выделил это особо, – возможно, и нет, но для меня – сотрудника прокуратуры – меняет многое. Не скрою, то давнее убийство повлияло на жизнь города, сильно повлияло. И оно до сих пор не забыто. И, к сожалению, должен сказать, что в этом и беда для нашего города.

– Как это? Почему беда?

– Потому что по городу с тех самых пор вот уже сколько лет бродит некий странный миф. Молва, будоражащая умы и нагнетающая в обществе ненужное вредное напряжение. Смуту, – это сказал за прокурора Иван Самолетов. – И вот уже сколько лет с баснями этими нельзя ничего поделать, потому что любое происшествие перетолковывается разными там суеверными болванами в совершенно особом контексте.

– У меня тут рапорты от сопровождавших вас сотрудников ППС, – сказал прокурор Костоглазов. – Так вот, в рапортах сотрудники милиции докладывают, что в разговоре с ними вы упоминали о своей прогулке по здешнему парку. Было такое?

– Было, мы ходили с Фомой туда. – Мещерский снова был до крайности удивлен. Его пригласили в прокуратуру по делу Куприяновой. При чем тут парк?! Опять этот парк!

– В рапортах также отмечено, что в разговоре вы упоминали о том, что… – неожиданно прокурор замялся. – Тут написана несусветная глупость. Я вообще поражаюсь, кого сейчас набирают в младший рядовой состав? Сказочники просто какие-то, честное слово, Андерсены сплошные, Стивены Кинги!

– А что там написано-то?

– Неважно что. Ответьте: вот вы, лично вы, во время прогулки по парку что-то там видели?

– Мы с Фомой?

– Ну да, да, вы с Фомой, – прокурор начал раздражаться. – Что такое там было? Или не было?

– Как понять – такое?

– Необычное вы что-то там видели? Ну, странное?

– Мы видели.

– Что вы видели?

– Собаку. – Мещерский чувствовал, как глупо это звучит. Но, черт возьми, разве не глупыми были эти странные настырные вопросы? И где – в кабинете городского прокурора, занятого расследованием дела об убийстве!

Самолетов за спиной Мещерского встал, с грохотом отодвинув стул.

– Это был какой-то бродячий пес, довольно свирепый. – Мещерский оглянулся. – Простите, но я опять не понимаю, какое это может иметь отношение к вопросу о…

– И вы рассказали об увиденном патрульным?

– Мы шли парком. И я… да, я сказал. А что? Что в этом такого?

– А еще что-то было, кроме той собаки? – тихо спросил Самолетов.

– Нет. Больше ничего.

– А зачем вы туда ходили с Фомой?

– Он хотел увидеть место, где… ну, где все и произошло с Ирмой, его сестрой. Я его сопровождал.

– И там, на том самом месте, вы это и увидели?

– Что это? Собаку?

– Собаку, – сухо кивнул прокурор.

– Ну да. Там развалины беседки и какая-то карусель. Я потом слышал, что на ней вроде кто-то с собой покончил.

В кабинете снова повисла пауза.

– Не смею больше вас задерживать, – сказал прокурор Костоглазов чуть погодя.

Мещерский поднялся. Они втроем продолжали сидеть, смотрели на него.

– Да, одна небольшая просьба у меня к вам. Весь этот разговор пусть останется между нами, хорошо, Сергей Юрьевич?

– Конечно, но…

– И в беседах с местными жителями вы, пожалуйста, опускайте эту самую деталь – ну, прогулку по парку и встречу с бродячим животным.

– С собакой?

– А это точно была собака? – неожиданно спросил Иван Самолетов.

– Явно не волк. Правда, довольно крупный пес, смахивает, пожалуй, на московскую сторожевую.

– Вы и породу сумели определить?

– Да, кажется… А в чем, собственно, дело?

– Зрение – вещь обманчивая. Порой в сумерках дерево за человека примешь, куст за привидение и наоборот.

– Помните о нашей просьбе, Сергей Юрьевич. – Прокурор поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

Глава 19

Померещилось

Из прокуратуры Мещерский вышел, словно пыльным мешком ударенный. Чувствовать себя этаким болваном было противно. О чем был весь этот разговор в присутствии первых лиц города? Об убийстве Куприяновой, еще об убийстве пятнадцатилетней давности, о Фоме и Германе Либлинге, а еще о чем? Вообще, что они имели в виду? Что имел в виду прокурор Костоглазов? Как мог его прокурорский допрос свернуть с такой важной темы, как убийство продавщицы, на какого-то там бродячего пса? И в псе ли все дело?

Мещерский медленно плелся по улице. Кажется, в Тихом Городке у каждого своя история. Историю Фомы он слышал, в прокуратуре обиняками, намеками ему тоже пытались рассказать какую-то историю.