Читаем Предел несовершенства полностью

— Чего ты от меня хочешь, ровесница? Какой я, на фиг, эксперт, если у меня образование физкультурное, давай я тебе лучше про нагрузку на мышцы расскажу при поднятии детали. Я ведь как диспетчер работаю: получили детали — отдали в работу. Главное, с техпроцессом не напутать, термичка — это в печь, гальваника — это в ванну. А что там происходит в ванне, мне не ведомо. Что-то осаждается, как-то покрывается. Приходит контролер и детали принимает или не принимает.

— А пики, одной из которых был убит Крупинкин, — они откуда взялись?

— Ой, Юля, тащат в цех всякую дрянь кому не лень! Одному начальнику брошку жене закалить, другому крючки рыболовные посеребрить, в день несколько поручений имею и отказаться не могу. Пики явно кто-то из рабочих принес, тоже, наверное, попросили закалить в печи, забор из них делать. Но теперь никто не сознается.

— Не сознается, — подтвердила Юлька. — А что бы ты мог про убитого Крупинкина сказать? Что он был за человек?

Костя вздохнул.

— Писать собираешься?

— Собираюсь, — кивнула она.

— Вредный мужик, за словом в карман не лез, мог любого обидеть, но дело свое знал. Если какие сложные детали покрывать, то это к нему. В ночную часто работал, молодежь в ночь спит, а у него ванна гальваническая по полной загружена. Вот у него все спорилось, у другого волноводы не серебрятся, а пузырями идут, а у Крупинкина покрытие на волноводы ровно ложится, хоть делают по одному техпроцессу. Бывало, к нему на участок конструкторы приходили посоветоваться, ему это льстило очень. Настю он сразу признал, потому что она разбирается в сути, а я — так, диспетчер, говорю тебе.

— Хорошо, про технологию я поняла. Костя, скажи, что за авария была на участке в последний год и какое отношение к ней имел Крупинкин?

Костя сразу насупился.

— Не авария, а технологический сброс.

— Ну, ты мне расскажи, я в этом ничего не понимаю.

— Да нечего тут понимать. — Костя заерзал. — А ты что, и про это писать собралась?

— Товарищ физкультурник, про это я писать не собираюсь, но для того, чтобы правильно написать про другое, мне надо чуть-чуть представлять, что за технологический сбой такой.

Костя облегченно вздохнул.

— Настя мне ничего не могла рассказать.

— Это за три месяца до ее появления произошло. Не было тогда Насти. Почему-то комиссия так причину точно и не установила — может, ванна закородировала, может, что еще причиной было, но обшивки ванны чуть не разошлись по швам и весь гальванический раствор спустили в канализацию.

— И тот, где золотом и серебром покрывают?

— Конечно.

— А такие случаи когда-нибудь раньше были? Техника, химия — она ведь непредсказуема.

— При мне ничего подобного не было. Восстанавливали потом целую неделю, комиссии рыскали, работать не давали. Раствор в гальванической ванне каждый день в лаборатории проверяли.

— А что, раньше не проверяли?

— Проверяли, но не десять раз кряду.

— В тот день, когда была авария, работал Крупинкин?

— Не было аварии, еще раз повторяю. Это называется технологический сброс. Так и в акте комиссии написано.

— Хорошо. В день технологического сброса работал Крупинкин?

— Да, Федор Павлович, собственной персоной, и ничего необычного в этом не было. Если бы кто-то другой был старшим по смене, то аварию устраняли бы дольше.

— У тебя оговорка — прямо по Фрейду, сам сказал про аварию.

— Это ты меня путаешь. Не было никакой аварии.

— Хорошо, я еще с начальником цеха поговорю.

— Да не отвлекай ты Василия Егоровича по пустякам.

Юля никогда не употребляла так много мороженого, и у нее даже перехватило горло. Ничего такого, чтобы ее заинтересовало, физкультурник Костя не сообщил.

К сожалению, есть такое дурное правило, когда на заводах скрывают информацию об авариях, утечках ядовитого газа. Но своей журналистской интуицией Юля чувствовала, что визит к пескоструйщице Налько будет более продуктивным. К тому же, как предупреждают все, она болтушка, что журналисту на руку. Разговорить женщину, о которой она якобы собирается написать, журналисту газеты «Наш город» Сорневой не составит труда.

Светлана Налько оказалась женщиной неопределенного возраста — ей можно было дать от сорока пяти до шестидесяти. Светлые неопрятные волосы обрамляли веснушчатое лицо, в котором присутствовала какая-то удивительная детскость, к этому добавлялась искренняя улыбка.

— Ой, я вас знаю. Я видела вас на нашем участке. Вы журналист из газеты.

— И я по вашу душу, Светлана Сергеевна.

— Ой, да можно просто Света.

— Газета заказала мне цикл статей про женщин необычных профессий. Вот решила начать с вас.

— Да ну! — кокетливо махнула рукой Света. — Какая у меня особенная профессия — пескоструйка? Вы шутите!

— Какие тут шутки, Света, когда я уже у вас дома? — Юля без приглашения прошла и села на диван, а хозяйка продолжала стоять в прихожей, повторяя:

— Шутите вы, наверное…

— Давай, расскажи мне про себя, просто про свою жизнь, а я потом вопросы позадаю.

Света Налько была не то что разговорчива, она действительно была болтлива, и Юля понимала, как утомительны такие люди.