— Пескоструйщицей. На пескоструйном аппарате, это когда детали под давлением обрабатываются, очищаются воздухом, перемешанным с песком. Я ее уже не застала, но о том, что она тут работала, Федор Павлович рассказывал. Знаешь, он хороший гальваник.

— Ну, это я уже слышала. С его женой обязательно поговорить надо. А что еще ты про него можешь сказать?

Настя задумалась.

— Он часто работает в ночную смену, говорит, все равно по ночам плохо сплю. Ты знаешь, мы в прошлом месяце с ним работали во вторую смену, так совпало. Он все время просидел в каптерке, такая маленькая комнатка, где рабочие чай пьют. Работы было немного — две партии деталей покрыть, так он их в ванну опустил и опять в каптерку ушел, а по техпроцессу надо было первые десять минут наблюдать. Но я поняла, что он был не в форме, и сама у ванны постояла.

— Не в форме — это как? После пьянки?

— Вроде нет, хотя с другими рабочими это бывает, особенно после выходных. Федор Павлович словно спрятаться хотел, вот какое-то такое ощущение у меня возникло. Может, мне показалось.

— А в тот день… Давай, вспоминай по минутам.

— Так, по минутам. Утро было самое обычное. Оперативка прошла быстро. Костя Жданов задание рабочим выдал.

— Костя Жданов — это кто?

— Это мастер участка. Он за производственное задание отвечает, а я за технологии.

— Это твой начальник?

— Нет, я технолог в техбюро, у нас у каждого технолога свой участок. Мы с Костей здесь в паре работаем.

— Хорошо, кто в этот день работал на участке? Прямо по фамилиям. Про Жданова я поняла.

— Термисты Сидоров, Солонченко, Дынин и Прокушев, гальваники Крупинкин и Лазарев, пескоструйщица Налько. Наверное, и все. Я сидела за столом и видела, что Сидоров с техпроцессом пошел в архив за чертежом, там требовалось уточнить размеры детали, Солонченко был на пескоструйке, а Дынин пошел в каптерку чай пить.

— А все остальные где были?

— Не знаю, я в техпроцесс изменения вносила, это было минут двадцать, а когда голову от бумаг подняла, на участке никого не было.

— А мастер?

— Он на обед ушел, у нас обед ранний, в полдвенадцатого начинается, он и ушел.

— А остальные почему не пошли?

— Если как раз работа с деталями выпадает на это время, то обед смещается, это разрешено, да и обедают почти все в заводской столовой. Техпроцесс ведь не прервать, вот и смещается обед.

— Ты точно никого не видела?

— Точно никого. Я еще удивилась: тишина такая стоит на участке, что редко бывает.

— А когда тебе Крупинкин сказал, что его жизнь ничего не стоит?

— Ну, это утром, когда волноводы взял в работу, а я снова в техпроцесс погрузилась.

— А что ты там, в техпроцессах, делаешь?

— Да вношу изменения постоянно. Понимаешь, у нас можно взять деталь в работу, только если она в техпроцесс вписана, а то конструктор внесет изменения по покрытию, а детали в техпроцессе нет, и размеры не совпадают. Вот я и мурыжу документ, исправляю, добавляю. У нас ведь потом продукция контролеру сдается.

— И как Крупинкин тебе открылся?

— Да никто не открывался, что ты, честное слово! Он, когда техпроцесс забирал, куда-то мимо меня посмотрел и тихо так сказал: «Жизнь моя ничего не стоит, прибьют меня, наверное».

— Ты же первый раз сказала, что убьют!

— Прибьют-убьют — эти слова похожи по произношению. Если бы я знала, что это действительно произойдет, то обратила бы внимание и на слова, и на произношение. Крупинкин часто брякал что-то невпопад, я уже привыкла. Его не очень на участке любили — жадный он был и мог настроение любому испортить, брякнуть что-то «эдакое».

— Ну, например?

— Ну, например, Лазарева он называл агентом империализма, а Дынина — фруктом. К пескоструйщице Налько он все время приставал с предложением обналичить миллион долларов. Как-то балагурил все время. Поэтому я не удивилась. Мало ли что он мог брякнуть. Все остальное ты знаешь.

— Да уж, брякнул, не в бровь, а в глаз. И после этого упал замертво…

Пока журналисту Сорневой было понятно, что из имеющейся информации картинка складывается блеклая, тусклая и рыхлая. Рельеф образа гальваника размывался — были отдельные поступки, неважные и незначительные черты характера. Информационные ручейки оставались тоненькими и слабенькими, и пока они сольются вместе, образуя полноводную реку, должно пройти время.

Глава 6

Егор Петрович Заурский принимал у себя дома старого школьного друга Валерия Сергеевича Голызина. На самом деле они были друг для друга «Егорка» и «Валерка» и дружили так давно, что, по их обоюдному выражению, «так долго не живут». В третьем классе родители привели мальчиков в секцию плавания, вода и совместные тренировки их сдружили. Спортсменом никто из них не стал — один выучился на следователя, другой на журналиста, а дружба получилась на всю жизнь.

Жена Вика приготовила ужин, накрыла им на кухне и занималась своими делами. Любимым делом Виктории Николаевны было вязание, хотя если бы кто-то сказал в свое время юной кокетке Вике, что всем смыслом ее жизни станет муж Егорушка и ручное вязание, она бы посмеялась.