Василий Щепетнев

Предчувствие победоносной войны

Экономисты изучают советское общество по статистическим выкладкам, анализируя показатели пятилеток, сведения о заработной плате в той или иной отрасли, а если повезет, и банковские отчеты. Инженеры рассматривают сквозь призму времени чертежи танков, самолетов и холодильных шкафов - те, которые уцелели. Не инженеры уцелели, а чертежи: я с печалью узнал, что документация по производству советских самолетов второй мировой войны зачастую утеряна. Педагоги сравнивают школьные программы и учебники тридцать девятого года и года две тысячи четырнадцатого. А мне интересно читать написанное тогда - и сейчас. Полистать старые газеты и журналы, «Известия», «Комсомольскую Правду», «Технику - молодежи». И только потом браться за святая святых. За художественную литературу. Поэзию и прозу. Поэзия сегодня, в России две тысячи четырнадцатого года, феномен особый, но вот прозу, прозу можно сравнивать смело. Берешь роман этого года, берешь тридцать восьмого. И сравниваешь. Ищешь двенадцать различий. Со стороны простое дело, даже не дело, а забава: лежи себе на диване да переворачивай страницы хоть пальчиком, хоть кнопочкой.

Но - попробуйте сами.

Впрочем, нет таких крепостей, которые не одолел бы настойчивый читатель.

Вслед за книгами о наших современниках, волшебным образом попавших в недавнее прошлое и перекроивших по модным лекалам новую и новейшую историю вместе с политической и экономической географией, перешел я к романам, созданным в двадцатые и тридцатые годы прошлого столетия. В которых герои тоже все меняли, но уже не в прошедшем времени, а во времени настоящем. Что, согласитесь, потруднее. Одно дело нашему современнику подсказать товарищу Сталину, что двадцать второго июня ровно в четыре часа будут бомбить Киев (чем сведения о первой неделе войны у обыкновенного гражданина исчерпываются наполовину), совсем другое - сделать то же самое в мае тридцать девятого человеку, не искушенному в пространственно-временных перемещениях. Сама мысль, что можно что-то подсказать Тому, Кто Сидит В Кремле (ТКСВК), просто не приходила в голову авторам, публиковавшимся в тридцатые годы. Вот наоборот - это сколько угодно: мудрые наркомы, которым выпало счастье видеть и слышать ТКСВК, сами кого хочешь предупредят, укажут вероятное направление удара, намекнут, как лучше рыть окопы и в какой цвет следует выкрасить лучший в мире танк. С другой стороны, современный хронобродяга тоже быстро начинает понимать, что мудрые наркомы, тем более ТКСВК, прекрасно знают, что, где и когда, и подключают его, хронобродягу, к важному делу не сколько из нужды, сколько из человеколюбия: пусть почувствует себя полезной единицей.

В этом отношении романы старые ничуть не уступают новейшим произведениям. Уровень владения словом? Не хуже, чем сегодня. Построение сюжета? Тоже не хуже.

Мотивация поведения? Тут у авторов прошлого века явная фора.

В героях положительных всякий пионер или комсомолец должен узнавать себя. Или стараться хоть чем-то походить на них.

То, что герой из двадцать первого века делает поневоле («Поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся - май сорок первого, в карманах ни паспорта, ни денег, вот и пришлось идти к товарищу Берии»), человек тридцать девятого года совершает исключительно по велению натуры. Не может он поступить иначе. Поработать ударно в выходной? С песней! Послушать после смены лекцию о международном положении? Всей бригадой! Выявить вредителя? Вот списочек!

В каждом фантастическом романе той поры писали о каком-нибудь изобретении. На строго научной основе. Никакой мистики; мистика - мишура, ложный след, дурман. Наши изобретения рождаются из материалистического понимания мира, потому они на голову превосходят потуги заграницы. Часто это изобретение двойного назначения. В СССР оно позволяет добиваться стопудовых, нет, двухсотпудовых урожаев. Но враги, украв чертежи у растяпы-изобретателя, приспосабливают молекулярный рекомбинатор для злодейских дел - к примеру, превращая пшеницу в пырей, а овец и коров в упырей, добавляют в масло песок, а в хлеб - гайки, чтобы затруднить жизнь заграничных рабочих и беднейших слоев крестьянства.

В романе обязательно присутствует шпионское гнездо. Костяк шпионов составляют недобитые белогвардейцы, графы да бароны. Их пособниками становятся изнеженные слабовольные люди, готовые ради личного блага вроде бритвы «Жиллет» или пузырька французских духов сначала рассказать заводскую сплетню, потом вынести копировальную бумагу из кабинета машинистки, а под конец и установить бомбу под несущую опору нового цеха по производству автоматизированных доильных агрегатов. Сами графы да бароны тоже не более чем прислужники акул мирового капитала, но пока о том не ведают. Лишь в последний момент, когда враг бежит, графов и баронов сбрасывают с кораблей, автомобилей и дирижаблей, как отработанный балласт.