Уже через год после объявления о перестройке КГБ нужно было самому перестраиваться. Началась эпидемия национализма (о нем более подробно см. пункт настоящей книги) и воздушного терроризма, о котором следует сказать пару слов.

Собственного говоря, это не было особо новым элементом оперативной обстановке, воздушный терроризм происходил и ранее, но крайне редко. Перестройка произошла и здесь.

«С угоном транспортного „Ила“ с Кавказа в Израиль в декабре 1988 года, по словам, „для нас начался новый этап работы“. В предшествующие пятнадцать лет было предпринято пятнадцать попыток угона воздушных судов, которые предотвращали ценой человеческих жизней. В прессе о них, однако, практически ничего не писали. Когда в декабре 1988 года армянские угонщики потребовали посадить самолёт в Израиле, КГБ, по словам, „был не против, так как мы были уверены, что найдём взаимопонимание (с Израилем)“. В результате, вместо кровопролития „не пострадал ни один ребёнок, ни один оперативный работник и даже ни один террорист“.[308]

Но это, скорее, исключение. Да и это исключение все рано дискредитирует власть, неспособную предотвратить террор в воздухе.

Лиха беда начало. Воздушный терроризм быстро стал актуальным и частым явлением времён перестройки. Вроде бы та же ещё страна, те же ещё законы, КГБ никто не отменил, а количество таких преступлений резко стало расти. Преступность нюхом чувствует слабость власти и моментально реагирует своими проявлениями.

Однако, вернёмся на несколько лет назад, когда горбачевское правление только что началось и посмотрим более обстоятельно как все было. И тогда ещё более понятным станет ответ на вопрос: куда смотрел КГБ?

4.4. Равнение на Сталина?

4.4.1. «…Мне, — писал Вадим Печенев в 1992 году, — например, доподлинно известно из первых, как говориться рук, что осенью 1984 года подготовил проект указа о переименовании города Волгоград назад в Сталинград. Дал команду на это непосредственно после одного из закрытых заседаний Политбюро. Конечно, Сталинградская битва, благодаря которой город навсегда вошёл в историю, была не в Волгограде. Это ясно как будто всем. Но ясно и то, что восстановление имени „Сталинград“ объективно способствовало бы в то время росту просталинских настроений в обществе. Но можно ли на основании этого говорить, что стремился к реабилитации сталинизма, обвинять его в этом? Нет, конечно, ибо эпизод этот свидетельствует о других качествах. Не совсем, конечно, хороших, но и не таких уж страшных для „политика ленинского типа“. И потому мы сегодня не задаём многих трудных вопросов. Таковы уж нынче правила игры. И лично я не осуждаю эти правила. Вот только не надо забывать, что это все же — игра. Хотя и политическая».[309]

Написал, но не назвал открыто, что качество это называется приспособленчество. Когда окраску меняют в зависимости от политической ситуации. Как хамелеон. Да собственно говоря многие политики склонны как хамелеоны менять свою окраску.

4.4.2. Выше приведённый факт имел место до марта 1985 года. Но каким был после избрания его Генеральным Секретарём ЦК КПСС? Был ли он тогда сталинистом или он был приспособленцем? На первый взгляд вопрос может показаться нелепым! Разве может быть сталинистом человек, открывший двери для демократии. Но давайте посмотрим факты.

Прежде всего, следует отметить, что симпатии к жили и даже увеличивались в период правления. Жили не столько потому, что власти так хотели, жили потому, прежде всего, что так хотела значительная часть населения. Мало того, к концу брежневского правления стала заметны симпатии к как скрытое недовольство «застоем», и ощутимым ростом разложения коммунистической номенклатуры.[310] Демонстративное вывешивание портретов среди простых советских людей стало формой протеста против начавшегося разложения номенклатурного класса.

Вряд ли это было секретом для. Он, вероятно, также понимал, что его предшественник пользовался популярностью потому, что подсознательно население воспринимало как улучшенную версию. Разумеется, частично это было на уровне подсознания, но все же было.

Естественно, что только что получившему высшую власть хотелось её закрепить. Одним из способов был популизм, т.е. игра на народных симпатиях.

«Спустя два месяца после своей инаугурации, на торжественном собрании, посвящённом сорокалетию победы над нацисткой Германией, назвал имя человека, которому, по его мнению, страна обязана победой, … И назвал этого человека торжественно, с указанием его постов и имени-отчества —. Это было программное заявление — его в зале ждали и приветствовали бурной оваций».

Кроме того, в окружении в тот начальный период его правления оказались лица ([311] и другие), склонные на усиление государственного контроля над госаппаратом уже затронутым язвой разложения и коррупции.[312]