Читаем Предательство страсти полностью

Виконт порывисто обнял дочь, прижав ее к себе что было силы. По щекам Мари текли слезы, и почему-то она была уверена, что больше они с отцом никогда не увидятся. Де Грийе встал и быстро направился к выходу.

— И еще… Клод Сен-Мартен… Я его не видел, но слышал, что он в замке. Его ты должна опасаться еще больше, чем графа Салтыкова. Ни в коем случае, что бы он тебе ни сказал, не соглашайся ехать с ним в наш особняк.

— Но почему? — Мари ничего не понимала. Отец так любил Клода! Что произошло?

— Мари! Чем меньше ты будешь знать — тем лучше. Пожалуйста, просто никому не доверяй. Через некоторое время тебе нужно будет незаметно уехать из страны, я напишу тебе.

Старый маркиз поспешно вышел, и Мари услышала его быстрые удаляющиеся шаги в коридоре.

— Скажи мне, хоть куда ты едешь? — воскликнула она ему вдогонку, но ответа, конечно же, не последовало.

Баронесса фон Штерн встала с постели и посмотрела на часы. Два часа ночи. Сон полностью слетел. Она села в кресло возле окна и задумалась. Все произошедшее навалилось на нее многотонной тяжестью. Всего неделю назад жизнь казалась ей невыносимо скучной из-за своей размеренности и предсказуемости. Теперь же она отдала бы половину жизни за то, чтобы вернуть эти самые размеренность и предсказуемость! Мари подумала о своей матери, сердце которой не выдержало страданий.

— Нечастная моя мать, — прошептала Мари и вознесла горячую молитву Господу за упокой души несчастной. Слезы баронессы фон Штерн текли прозрачными ручейками, ибо горе ее оказалось бездонным.

Мари никогда не была особо близка с матерью и сейчас жалела об этом больше всего на свете. Невыносимый, жгучий стыд терзал ее изнутри, оттого, что больше всего на свете, до замужества она мечтала уехать от своей семьи. Мари, как и всем подросткам, казалось, что ее мать хочет ограничить ее свободу, что она завидует ее молодости и поэтому не позволяет дочери ярких привлекательных нарядов, что мать несправедлива и слишком строга. Теперь, когда ее не стало, а Мари повзрослела, те проявления заботы, что казались дочери глупыми ограничениями, вспомнились с особенной нежностью. Баронесса фон Штерн теперь жалела о каждом своем упреке, что несомненно больно ранил материнское сердце… О! Если бы можно было вернуть те дни! Мари закрыла лицо руками. Уже больше никогда не будет у нее шанса поговорить с мамой по душам, спросить совета или поделиться своими переживаниями. Мари словно осиротела. Она сейчас, может быть, простила бы даже и Лизхен, если бы та вдруг оказалась рядом. Лизхен… Баронесса фон Штерн до сих пор не могла поверить в то, что Лизхен, с которой они вместе выросли, которая была ей ближе всех на свете, была подругой и… сестрой…

Она долго сидела в мягком кресле, поджав под себя ноги, и бережно перебирая в памяти счастливые моменты детства, которое теперь, увы, безвозвратно отступило в небытие, словно превратившись в одну из детских сказок, которые все помнят, но никто уже в них не верит.

За окном начало светать. Мари чувствовала себя совершенно разбитой. Ей захотелось пройтись, немного подышать свежим воздухом, и размяться. Она оделась в простое, черное платье, в знак траура по своей матери, Лизхен и погибшим иллюзиям. Мир обрушился на молодую баронессу фон Штерн всей своей жестокостью в одночасье. Она уже никогда не станет прежней беззаботной и наивной девочкой, которая свято верила в добро, справедливость, счастье…

Спустившись в парк, Мари набросила на плечи теплую испанскую шаль.

— Не можете заснуть? — внезапно вывел ее из раздумий голос графа Салтыкова из окна его спальни на втором этаже, оно выходило прямо в сад.

— Вы меня испугали, — сердито ответила ему Мари.

— Подождите немного, я хотел бы составить вам компанию. Если вы, конечно, не против.

— А если я против? — Мари злилась на него, и сама не могла понять почему.

— У вас нет выбора! — крикнул ей Александр и… выпрыгнул из окна.

— Ой! — Мари вскрикнула и закрыла лицо руками.

Когда она вновь открыла глаза, граф стоял уже перед ней и улыбался.

— Но как…

— Мое мужество и любовь к вам принесли меня на крыльях Амура… — начал было Салтыков, но Мари заметила в его волосах соломинку. Быстро сняв ее, она молча поднесла «улику» к лицу графа.

— О! Да вы — просто полицейский агент! — рассмеялся он. — Ну что ж, придется открыться. В России подобным образом, я покорил огромное количество женщин, имевших неосторожность прогуливаться напротив моего дома. Кусты и куча соломы — вот, в сущности, и все, что нужно герою-любовнику.

— Вы несносны! — Мари гневно сверкнула глазами, отвернулась от графа и быстро пошла по аллее.

Тот догнал ее.

— И куда, интересно, вы меня заманиваете, о, прекрасная сирена? Не в самую ли глубь чащи, чтобы там вырвать мое трепещущее сердце?

— Оставьте меня в покое! — на глаза Мари навернулись слезы.

— Что случилось, может быть, я вас как-то обидел? — лицо Александра стало серьезным и даже немного печальным.

— Вы самый черствый, самый грубый и неотесанный мужлан из всех кого я знаю!