Дима посмотрел на продавщицу. Это была молодая девушка, но с явным опытом на лице и теле. В ее глазах виделись особая глубина и покой. Тело было беспокойным, а глаза иными. Диме понравилось в ней абсолютно все, даже нелепая выбеленная прическа и намазанные ярко-красной краской губы. Эта краска напомнила Диме дни на стройке, когда он малярствовал, а коллеги на него ругались. Однажды он покрасил дверь краской такого же цвета, а оказалось, надо было красить ее в белый.

– Я раньше на стройке работал.

– Оно и видно.

– А ты здесь давно?

– Давно.

– А почему ты так ярко губы красишь?

– А чтобы ты заметил.

– У нас жила одна женщина странная. Когда-то она нормальная была, а потом у нее с сыном что-то случилось. Она глаза стала красить ярко-ярко, губы прямо как ты, одеваться в чудны́е наряды. Ходила повсюду, где видела какое зеркало – смотрелась в него, причесывалась, иногда даже в луже. Если увидит свое отражение в прилавке магазина – поправит прическу, губы подкрасит. Целый день могла так ходить. Мы следили за нею. А сейчас стыдно, что ходили и подсматривали, как она причесывается.

Дима взял девушку за руку и вывел из-за прилавка. Они вместе пошли по суетливому рынку в сторону выхода. Вскоре они уже были на грязных улочках, среди городских трущоб, соединяющих городскую суету с вокзалом. Сели в поезд, не сказав друг другу ни слова. За окном проносились знакомые поля, столбы, перроны. Все снова казалось интересным и близким. Контролеров не было: был покой.

– Сейчас покажу тебе это место. Если захочешь, мы здесь с тобой и останемся. Навсегда. Только когда он поедет, ты мою руку не отпускай, как тогда, в детстве. Хорошо?

– Хорошо. Не бойся больше ничего.

– Смотри, деревья начинают волноваться. Они подсказывают, рельсы подсказывают. Смотри, трава подсказывает.

– Что подсказывает?

– Что он едет.

Появился поезд. В кабине ехал усатый машинист со странным взглядом. Он увидел Диму с девушкой, взявшихся за руки, и улыбнулся. Дима улыбнулся ему в ответ. Утреннее предчувствие свободы оказалось истинным, все так и произошло. Пропала железная дорога, открылось небо. Дима почувствовал, как руки превращаются в крылья. Вмиг они воспарили над видимым миром, над огородами и привычными местами.

Олень

Дядя Саня смеялся как свистел, у него смех смешивался с тонким внутренним звуком, приходящим из глубины тела. Лицо как у жующего животного, верхняя губа закрывает рот, глаза глупые – зрачки плавают внутри белков, как у неваляшки.

Каждый раз, когда просил его рассказать о тюрьме, он начинал петь песню про лес. Так ничего и не рассказал. От тети Тамары узнал, что он сидел «ни за что», по сроку отсидел «прилично» и там начал свистеть внутренностью.

Дядя Саня любил смотреть телевизор. Приходил, плюхался на кровать, залипал. Казалось, ему все равно, что смотреть, хоть мультики, хоть новости – его приковывал ритм сменяющихся изображений, а смыслы он вряд ли улавливал. Еще такой телевизор, что ничего особо не видно: зеленое изображение, полосы – но все равно интересно.

Иногда дядя Саня замирал перед экраном, его глаза плавно закрывались, он погружался в сон или воспоминания. Или это мельтешение его так сильно связывало, что он обездвиживался.

У тети Тамары тоже лицо. Оно сплющено, нос на боку, как будто однажды лежала на спине, а на нее положили бетонный блок. Широкие штаны, растрепанные дымные волосы, хриплый голос. Когда кипит вода, если быстро провести рукой по пару – он растреплется, будет примерно как у нее на голове. Все время курит. И кажется, что она никогда не думает, мысли сразу идут в речь, не задерживаясь в уме.

Они оба жалкие и любят друг друга. Иногда кажется, что они все время наполовину спят и находятся не здесь, а здесь лишь их остатки. Самое подробное воспоминание о тете Тамаре: она сидит на окне, курит, кряхтит, громко собирает внутри рта слюну, сплевывает за окно, поглядывает на меня и кивает, что-то приговаривая. «Ничего, ничего, еще поедем, еще съездим, ничего, распогодится». Куда поедем? Никуда, это ее нервные нашептывания.

Тетя Тамара сыплет зерно невидимым гусям, дядя Саня играет с невидимыми собаками, задорно лает и подпрыгивает. Страшно за них. Если упадут, их заклюют, загрызут, никто ничего не поймет. Будут хрипеть, валяться.

Подошел, попросил дядю Саню рассказать про тюрьму. Он запел песню про лес. К этому я был готов, ведь это раз пятый так, сразу сказал ему, что песню уже слышал. Но он спокойно допел и засмеялся со свистом. Дядя Саня, расскажи про тюрьму, а не про лес. Если сейчас снова запоет, то уже не знаю, как спрашивать. Он вытянул шею, покрутил круглыми глазами. Если еще раз спрошу – точно запоет. Лучше уже не спрашивать. Иногда кажется, что у него что-то с умом.

Осень была холодной, меня знобило, полосы и движения в телевизоре поддерживали озноб: казалось, что они – часть общего состояния. Глазам тяжело, в горле першит, похоже на простуду. А полосы похожи на раскрывающиеся и закрывающиеся шторы.