Читаем Праздник навсегда! полностью

Арсений закашлялся и потом добавил:

— Матушка Пресвятая Богородица просит. Плачет Она, заступница наша, о сиротах. Помни, мил человек, об этом. Убогие, больные, слепые, нищие — все-таки хотя и немощные, но могут о себе как-то позаботиться, а дети безродные, как цветы одинокие в пустыне… Поливать их нужно водицей, любовью своей. Тяжко в нашей матушке России обездоленным сиротам, они, как колокольчики матушки Руси, когда-нибудь зазвонят во всю силу, и воскреснет она, Россия наша… Когда похоронят ее, она и возродится, и будет это чудом для всего человечества, но чудо это мы сотворяем в своих простых делах милосердия и любви.

Вновь кашель задушил речь старца. На мое сердце навалилось отчаяние и боль оттого, что я ничего не могу сделать, чтобы спасти старца.

— Пойду, прогуляюсь, — солгал я Арсению и пошел в часовню молиться. Я стоял в темноте и тихо просил Господа, чтобы Он исцелил Арсения. Конечно, я мог молиться и в домике, но мне не хотелось, чтобы старец слышал мои страстные просьбы к высшим силам о его выздоровлении.

Ночью меня разбудил голос старца. Спал я тревожно, сон был поверхностным, и потому я сразу услышал его хриплый голос:

— Прости, Владимир, что разбудил тебя.

— Ничего, ничего будите, когда нужно, что вам, дедушка, принести чего?

— Есть ли у тебя веревочка?

— Веревочка, я не ослышался? — спросонья я не понял его вопроса.

— Поищи, пожалуйста.

— Да зачем она вам? — спросил я Арсения, вглядываясь в темноте в его лицо.

— Нужно мне, мил человек.

Наверное бредит старик, подумал я и принес ему воды:

— Попейте, дедушка, вам нужно больше пить. — Поищи, Владимир, что я прошу. Настроение мое совершенно упало, но я пошел в кладовку с фонариком, там у меня лежал клубок шелковой нити. Когда я принес ему этот клубок, Арсений своею просьбой еще больше расстроил меня, сказав:

— Порежь ее на кусочки, сантиметров по десять.

— Сколько вам отрезков нужно? — спросил я, отправившись на кухню взять ножницы.

— Штук тридцать, дорогой. Наверное, хватит. Нет слов описать мое состояние и мысли, которые меня одолевали, когда под тусклым светом фонаря, ночью, я сижу за столом и отрезаю куски веревки стар~, который, без сомнения, уже переживает болезненные галлюцинации.

— Сложи их сюда, — попросил Арсений, указывая на свой живот. — Спасибо тебе, прости, что побеспокоил тебя, сон твой нарушил. Ложись спать.

Легко сказать спать, когда рядом человек умирает, но только я положил голову на подушку в ожидании бессонных тревожных часов, как мигом забылся и погрузился, как ни странно, в глубокий сон.

Утром с дрожащим сердцем я заглянул в комнату, где лежал Арсений. Он лежал как прежде с закрытыми глазами, но его руки двигались — он связывал узелками те отрезки, которые я ему ночью нарезал! Слава Богу, жив! — Вздох облегчения прошелся по моему телу, как целебный бальзам. Видимо, бредит старец, хватит ждать, нужно немедленно везти врача, подумал я.

Я начал тихонько одеваться, но меня остановил возглас из другой комнаты:

— Не надо, Владимир, врача. Послушайся меня… пожалуйста.

Я занимался по хозяйству, изредка заглядывая в комнату старика, который продолжал упорно связывать веревки в какие-то узорчатые узлы. Потом он попросил весь клубок, и готовые отрезки, на которых он уже завязал чудные узлы, прикреплял через равное расстояние к главной нити. Может быть, это какое-то украшение, только для чего? Готовая нить ложилась на пол, где Лучик забавлялся, нападая на воображаемую мышку.

— Лучик, а ну-ка иди сюда, — скомандовал я. — Ничего, Владимир, пусть тварь Божия веселится, — остановил меня Арсений.

Старец ничего не ел, только соглашался пить отвары из трав с медом, которые я ему приносил в кружке.

— Вы, похоже, украшение делаете? — спросил я.

— Верно, мил друг, украшение, только не для того, что ты думаешь, а для душ человеческих, чтобы они лучше стали, чтобы могли по этой нити до неба, до Христа дойти и не потеряться в дебрях мирской суеты и забот.

Отметив про себя, что старец выражает свои мысли четко, я подумал, что, может быть, он и не бредит, может быть, опять какой-то сюрприз готовит. Впрочем, это было не так важно, главное, чтобы он поправился, чтобы хотя бы жар спал. Градусника у меня не было, и я определял его температуру, накладывая ладонь на его морщинистый лоб.

Приближалось Рождество Христово, все это время Арсений неустанно работал над своей нитью, нанизывая на нее готовые отрезки с узлами.

— Вам отдыхать надо, — сказал я, когда на полу уже накопился ворох нитей.

— Отдохну, мил человек, отдохну, — проговорил Арсений. — От отдыха мы никуда не денемся, только место нужно каждому себе приготовить, иначе проклянешь такой отдых.

Я понимал, к чему клонит старец. Был вечер, приближалась рождественская ночь, в дом заползали сумерки. Вдруг Арсений привстал, сел на кровати и принялся озабоченно искать свой посох.

— Что вы хотите, дедушка, вот ваш посох, — я подал старику в руку его палку.

— Вот что, Владимир, — серьезно вымолвил Арсений. — К нам гости поспешают!

— Какие могут быть гости?