Читаем Правы все полностью

Короче, за ним неотступно следует призрак отца. Мужественного и миролюбивого человека. Угрюмого, лишенного амбиций, не знавшего смешных анекдотов, но зато каким-то образом, без малейших усилий, вызывавшего привязанность, дружеские, теплые чувства, уважение. С обезоруживающей безыскусностью. Тень отца нависает над биографией Фабио. Для него он всегда был и будет непреодолимой помехой. Все, что делает Фабио – поверьте, порой он совершает отчаянные поступки, – он делает, чтобы избавиться от тени отца. Но борьба заранее проиграна. Врага не существует, бороться не с кем. Отец давно мирно скончался.

Трудности в самом Фабио, он впитал их, они просочились внутрь. Он борется с воспоминаниями, которые хранит он один. Похожими на наросты, которые не только торчат над кожей, а уходят вглубь.

А еще его мама. Второй призрак – прозрачный, словно муранское стекло. Не дающий Фабио покоя: молчание призрака похоже на приговор.

Вообще-то дело в другом, и Фабио это известно. У отца был дар, который сначала вышел из моды, а затем был и вовсе утрачен. Дар вести скромную жизнь.

Наш Фабио – и это убивает его изо дня в день – не умеет жить скромно. А хуже всего другое: обладай он этим даром, он бы его в себе не открыл.

Поэтому его терзает тоска размером с кита. Которая его убивает. Плохо родиться не в свое время. Живешь как в ночном клубе, а мечтаешь ходить во фраке и курить сигары в комнатах с буазери после легкого, изысканного ужина. Подобные мысли надо сразу же гнать, если не хочешь прийти к роковому финалу.

В общем, здесь, в этой семейке, все твердо уверены, что подавлять природную живость – единственный подобающий миллиардерам стиль жизни. Они подражают королеве Елизавете, не подозревая, что та разгуливает по дому в тапочках и громко выкрикивает каждое утро, что ей нужно в туалет.

Настоящим королевам на подданных наплевать.

Зато рядовые солдаты, отстаивающие амбиции, лезут из кожи вон, постоянно доказывая окружающим, что они выше их. Иначе они ночами не спят. Отсутствие признания со стороны нищих, у которых полно своих забот, двигает промышленность и финансы. Нищие, которым все фиолетово, сами того не зная, толкают наш мир вперед. Не догадываясь об этом, нищие кусают богачей за икры. А те, спасаясь от их укусов, несутся вперед. Так и появляются новые изобретения, а также печенье, которым торгуют по всей стране. Только наивный экономист полагает, что конкуренция разворачивается среди богачей. Наоборот: соперники – богатые и бедные. Невероятно, но богачи мечутся, словно бродячие собаки в поисках пищи, а бедняки и пальцем не пошевелят, чтобы подстегнуть конкуренцию. Обленившиеся, уверенные, что у них все и всегда будет плохо, они в лучшем случае тихо поругивают непонятного, постоянно меняющегося врага. Врагом может быть государство, Бог, работодатель, неряха-жена или сын-наркоман. Бедные никогда не изменяют себе. Потому что в глубине души, не рассуждая и даже не думая об этом, они считают, что им и так хорошо. И они правы.

За эти годы я превратился в ходячую экономическую энциклопедию. Точно-точно.

Когда – после изматывающего сражения с музыкой, с которой мы, сказать по правде, и раньше-то не справлялись, – концерт закончился, я, Джино, Лелло, Рино, Титта и наш великий Дженни Афродите развалились на частном пляже Фабио. В три часа ночи нового тысячелетия. Обессилев, мы рухнули на влажный песок, нежный, как боротальк, которым посыпаешь себя после ванны.

Мы сняли галстуки, а Титта в темноте громко, звонко, взволнованно пукнул. Мы все заржали как ненормальные, почти до слез, и на мгновение, глядя на облака – клянусь, это длилось всего мгновение, не хочу показаться сентиментальным, – я вдруг ясно понял, что испытываю то, что называется затертым и пошловатым словом «счастье».

Когда мы с трудом успокоились – ржали мы долго, раззадоривая друг друга, – начался обычный бесконечный треп. Как будто мы не виделись четверть часа, хотя прошло двадцать лет. Мы настолько сроднились, что время и расстояние для нас не помеха, но мы разволновались. Ей-богу. Ведь это настоящее, редкое чудо. Сначала мы ржали, потом чуть не плакали, а потом признались себе: в жизни много страдаешь, но все-таки она стоит того, чтобы ее прожить, раз мы были и всегда будем друзьями.

Мы не виделись двадцать лет, но первое, о чем мы заговорили, – работы по прокладке метро на Аминейских холмах в Неаполе: копают прямо под домом Лелло. С утра до вечера грохочут отбойные молотки, Лелло еле жив. Не повезло!

Каким же я был зазнайкой! Смотрел свысока на тех, кто сейчас рядом со мной, а ведь они были и остаются прекрасными, добрейшими людьми. В молодости у меня имелись амбиции, и ради их удовлетворения я систематически унижал окружающих. За это мне нет прощения, как и за то, что я столкнул с лестницы Беатриче. Поверьте, это равные по тяжести преступления. Гибель тела ничем не страшнее гибели убеждений и честности у этих прекрасных ребят.

Я настолько в этом уверен, что чувствую потребность объявить городам и весям, как римский папа:

– Ребята, я обязан перед вами извиниться.