Читаем Правосудие Зельба полностью

«Кислые хвостики» — это что-то вроде жареных колбасок, только их не жарят, а тушат в специальном соусе из уксуса, лука и пряностей. Так они гораздо вкуснее. Картофель был нежно-поджаристым. Официантка снизошла даже до того, что показала мне потом, как пройти на Аллерсбергерштрассе, где жил старший учитель Юнгблют.

Дверь открыл сам Юнгблют. Он был «в штатском». Я почему-то представлял его себе в гольфах, в коричневых штанах до колен, широкополой шляпе и с синими галстуком. Он уже не помнил тот случай в лагере бойскаутов, когда маленький Менке не то порезался, не то сделал вид, что порезался, чтобы не мыть грязную посуду. Но зато он помнил другие детали.

— Зигфрид вообще-то всегда любил сачкануть. И в школе тоже. Я учил его в первом и во втором классе. Понимаете, он был очень нерешительным ребенком. И пугливым. Я не много понимаю в медицине, если не считать кое-каких навыков оказания первой помощи, которые мне необходимы в качестве учителя и командира бойскаутов. Но мне кажется, для членовредительства нужна определенная смелость, а смелости Зигфриду как раз и не хватало. Его отец сделан из другого теста.

Он уже провожал меня к двери, когда ему вдруг пришла в голову мысль.

— А хотите посмотреть фотографии?

На альбоме стояла дата: 1968. На фотографиях были запечатлены группы бойскаутов, палатки, костры, велосипеды. Дети смеялись, пели, дурачились, но я видел, что их командир Юнгблют всегда заботился о постановке кадра.

— Вот Зигфрид. — Он показал на щуплого, белокурого мальчугана с замкнутым лицом. Через несколько снимков я опять увидел его.

— А что у него тут с ногой?

Левая нога Менке была в гипсе.

— Верно. Неприятная получилась история. Страховая компания полгода пыталась навесить на меня халатное отношение к обязанностям по надзору за детьми. А Зигфрид сам был виноват — так глупо свалиться и сломать себе ногу! Мы тогда осматривали сталактитовую пещеру в Поттенштайне. Я же не могу быть одновременно рядом с каждым учащимся! — Он смотрел на меня, ожидая поддержки. Я охотно с ним согласился.

По дороге домой я мысленно подвел итоги. Работа по делу Сергея Менке подходила к концу. Мне оставалось только просмотреть докторскую работу практикантки Филиппа и напоследок навестить Сергея в больнице. Они мне все надоели — старшие учителя, капитаны, профессора-гомики, весь балет и сам Сергей, хотя я его еще и не видел. Может, мне пора на покой? Я еще в деле Мишке отстал от своих собственных профессиональных стандартов, а такое дело, как эта история с членовредительством, раньше бы у меня не вызвало столько досады и раздражения. Может, действительно все бросить? Я мог бы расторгнуть договор о страховании жизни и на возвращенные мне деньги прожить припеваючи двенадцать лет. Я решил после Нового года поговорить со своим консультантом по налоговым делам и со страховым агентом.

Я ехал на запад, навстречу закату. Впереди, насколько хватало взгляда, блестел розовый снег. А над ним раскинулось бледно-голубое фарфоровое небо. Из труб над домами франконских деревушек, мимо которых я ехал, поднимался дымок. Уютные огоньки в окнах пробуждали старую, невнятную тоску по какой-то тихой пристани. По какой-то далекой неведомой родине.

Филипп был еще на дежурстве, когда я в семь часов приехал к нему в больницу.

— Вилли умер, — сказал он мне вместо приветствия. — Этот дурень! Умирать сегодня от перфорированного аппендицита — просто смешно! Я не понимаю, почему он мне не позвонил; у него же, наверное, были жуткие боли.

— Знаешь, Филипп, в последний год, после смерти Хильды, у меня часто было такое чувство, что он просто больше не хочет жить.

— Ох уж эти придурки женатики и вдовцы!.. Да если бы он хотя бы намекнул — у меня столько знакомых женщин! Да таких, что он забыл бы и думать про свою Хильду! Кстати, что с твоей Бригитой?

— Болтается где-то в Рио-де-Жанейро. Когда похороны?

— Ровно через неделю. В два часа на главном кладбище в Людвигсхафене. Мне пришлось все организовывать. Больше же некому. Ты ничего не имеешь против памятника из красного песчаника, с сычом? Скинемся втроем, ты, я и Эберхард, чтобы похоронить его по-человечески.

— Ты уже подумал про объявления в газете? И декана его бывшего факультета тоже надо известить. Твоя секретарша может это организовать?

— Ладно. Ты сейчас, наверное, пойдешь ужинать. Я бы с удовольствием составил тебе компанию. Но не могу. Не забудь докторскую работу.

«…И их осталось трое…» Я отправился домой и открыл банку сардин в масле. Я все-таки решил в этом году украсить елку консервными банками. Естественно, пустыми, так что самое время было начинать их собирать. Времени до Рождества оставалось слишком мало. Может, мне пригласить Филиппа и Эберхарда в следующую пятницу на поминки с сардинами в масле?