Я простился с Аристотелем. Дворики старого завода опять тронули мое сердце своим обаянием. Я прошел через арку в следующий двор, стены которого были объяты осенним огнем девичьего винограда. Никакого Рихарда, никакого прыгающего мяча. Я позвонил в дверь шмальцевской служебной квартиры. Дверь открыла уже знакомая мне пожилая женщина. Она была одета в черное.

— Фрау Шмальц? Здравствуйте, мое имя Зельб.

— Здравствуйте, господин Зельб. Вы отсюда поедете вместе с нами на похороны? Дети сейчас за мной заедут.

Через полчаса я уже был в крематории на главном кладбище в Людвигсхафене. Семья Шмальц без лишних слов, как будто так и должно быть, включила меня в число участников траурных мероприятий по случаю кончины старика Шмальца, и у меня не хватило духу сказать им, что я угодил на эти похороны чисто случайно. С фрау Шмальц, молодой четой Шмальц и их сыном Рихардом я поехал на кладбище, радуясь тому, что надел сегодня темно-синий плащ и строгий костюм. По дороге я узнал, что Шмальц-старший умер от инфаркта.

— Я ведь не так давно видел его, и у него был такой бодрый вид.

Вдова всхлипнула. Мой шепелявый друг рассказал об обстоятельствах смерти отца:

— Папа любил возиться с железяками, даже когда ушел на пенсию. У него была мастерская в старом ангаре на берегу Рейна, и он там приводил в чувство сломанные грузовики. А недавно он здорово поранился. Рана на руке была неглубокая, но доктор сказал, что у него было еще и кровоизлияние в мозг. Вся левая сторона у него не то чесалась, не то покалывала. Чувствовал он себя паршиво и лежал в постели. И вот четыре дня назад — инфаркт.

На кладбище было много народа с РХЗ. Данкельман произнес речь:

— Вся его жизнь была — охрана завода, а охрана завода была его жизнью.

Потом он зачитал прощальное слово от имени Кортена и его соболезнования родственникам. Председатель шахматного клуба РХЗ, во втором составе сборной которого Шмальц играл на второй доске, призывал благословение Каиссы^[104] на усопшего. Оркестр РХЗ исполнил «Был у меня товарищ».^[105] Забывшись на мгновение, растроганный Шмальц прошепелявил мне на ухо:

— Заветное желание папы!

Потом покрытый цветами гроб бесшумно поехал в кремационную печь.

Избежать поминальных пирогов и кофе мне не удалось. Правда, мне посчастливилось сесть подальше от Данкельмана и Томаса, хотя Шмальц-младший специально организовал для меня это почетное место. Я сел рядом с председателем шахматного клуба РХЗ, и мы беседовали о матче Карпова и Каспарова на звание чемпиона мира. Потом, уже за коньяком, мы начали с ним партию вслепую. На тридцать втором ходу я сбился. Мы заговорили о покойном Шмальце.

— Он неплохо играл, Шмальц. Хотя и начал поздновато. И вообще, надежный был человек. Не пропускал ни тренировок, ни турниров.

— А вы часто тренируетесь?

— Раз в неделю, по четвергам. Вот, три недели назад, Шмальц в первый раз не пришел на тренировку. Родные говорят, что он перетрудился в мастерской. Но понимаете, мне кажется, удар у него случился еще до того. Иначе бы он не сидел в тот день в своей мастерской, а пришел на тренировку. Значит, у него уже тогда что-то там развинтилось внутри.

Все было, как обычно на поминках: вначале тихие голоса, нарочитая скорбь на лицах, печально-торжественная сдержанность в словах и движениях, смущение, неловкость и общее желание поскорее отделаться от всего этого. Но уже через час компанию скорбящих можно отличить от любой другой компании только по одежде — не по аппетиту, не по шуму, не по мимике или жестам. Однако повод этого застолья все-таки настроил меня на философско-лирический лад. Интересно, как будут выглядеть мои собственные похороны? На первых скамьях кладбищенской часовни пять-шесть знакомых лиц — Эберхард, Филипп и Вилли, Бабс, может даже, Рёзхен с Георгом. А возможно, о моей смерти вообще никто и не узнает, и, кроме священника и четырех могильщиков, ни одна живая душа не будет провожать меня в последний путь. Я представил себе Турбо, плетущегося за гробом с мышью в зубах. На мыши — ленточка с надписью: «Дорогому Герду от любящего Турбо».

17

В контражуре

В пять я был в своей конторе, слегка захмелевший и в дурном настроении. Позвонил Фред.

— Привет, Герхард! Ты еще помнишь меня? Я хотел спросить, как там насчет твоего заказа? Нашел уже кого-нибудь?

— Пара кандидатов уже есть. Но я еще не решил, кого взять. Могу еще раз взглянуть на тебя. Но только если прямо сейчас.

— Идет.

Я вызвал его к себе в контору. Начинало смеркаться. Я включил свет и опустил жалюзи.

Фред приехал веселый и доверчивый. Это было не очень благородно с моей стороны, но я ударил первым. В моем возрасте я в такой ситуации не могу позволить себе рыцарское великодушие. Я ударил его в живот и, не теряя времени на то, чтобы снять с него солнечные очки, сразу ударил в лицо. Он, защищаясь, вскинул руки вверх, и я нанес ему еще несколько ударов в живот. Когда он робко попытался ответить мне правой, я завернул ее за спину, пнул его под коленку, и он упал на пол. Я крепко держал его руку.