Читаем Право на силу полностью

Ну, а потом Союз развалился… На заводе неразбериха настала, и под это дело ох и много ж добра из запасов потаскали… А чего ж… Взять вот хотя бы продуктовую закладку, тот же тушняк. Его ведь военные затаривали, а военные консервы — они ж росрезервовские! И двадцать, и сорок лет пролежат, ничего с ними не случится. Тем более, что в нашем положении привередничать не приходится, любую сожрем. Ты его, тушняк-то, и до сих пор ешь. Вкусно, поди?

Данька кивнул, сглотнул слюну, живо представив банку тушенки из армейских запасов. Банка в смазке — сначала нужно было эту банку в горячей воде отмыть, а потом уже открывать — была самым его любимым блюдом… Там всегда был огромный кус мяса и желе, которое мальчик выедал с большим удовольствием, хотя обычно в него трудно было что-то впихнуть. Тушенка всегда подавалась на завтрак, а на гарнир мама Галя варила пшенку, реже — гречку или макароны — это уж зависело от того, что на продскладе выдавалось. Макароны Данька не любил, а пшенку — тихо ненавидел, мечтая, чтоб в один прекрасный день она испарилась куда-нибудь со складов.

— Да ты не мечтай, дальше слушай! — бесцеремонно влез в мысли дед. — Много в те годы украли. И провизию, и соляру из цистерн сливали, и одёжу со складов перли… Хэ-бэ военное, одеяла, противогазы, фильтр-патроны — все подчистую мели! Даже один из дизелей стащили — в хозяйстве, как говорится, и паровоз пригодится! А потом, в две тыщщи пятом-то — я ж тебе прочитал только что с листка, — завод реконструировать взялись. Немцы приехали, часть площадей в аренду взяли, а вместе с площадями им и бомбарь сдали, с условием, что они его восстановить возьмутся. Вот и пришлось им новое оборудование ставить да запасы пополнять. Наше, конечно, ставили, российское, невыгодно им было сюда свое-то возить, но ставили все ж таки качественное, закупались через Росрезерв. Единственно — дизеля заграничные установили. Дорогущие, но — экономичные, долговечные! Это Палычу надо спасибо сказать и свечку поставить…

— Так нету свечек, деда! Отец Кирилл сколько раз уже говорил, что Бога гневит — веревочки в стаканчиках жжет, — сказал Данька и тут же словил подзатыльник.

— Будешь еще деда перебивать, щегол!?

Данька притих, потирая макушку, — дед руку имел твердую, а силы в ней со времен молодости если и убавилось, то совсем чуть-чуть.

— Палыч сам лично следил, чтоб они не халявили, — продолжил рассказ дед. — Да и то сказать, немец — он не чета русаку. У них ежели положено — так исполняй и не пищи! Вот так, почитай, бомбарь вторую жизнь обрел. Потом тут все заводские шишки корпоративы справляли. А что — экзотика! В отсеке, где сейчас всякое тряпье лежит, на первом-то уровне, раньше зал для гулянок был. Там и экран плазменный здоровенный стоял — он теперь у Пива в «Тавэрне» — и техники всякой-другой полно. А еще помнишь, небольшой такой отсек, где сейчас библиотека? Там директор оборудовал себе квартирку по первому разряду. Говорили, неделями в ней жил — может, с женой поссорившись, а может, еще по какой причине. Все книги, диски с музыкой, фильмы, которые в Убежище есть, — все оттуда. Хоть какое-то развлечение. Эх, времена!.. Ты еще тогда совсем малой был. Сдам тебя, бывало, матушке Галине — а сам к Пиву. Народ под вечер наберется, рассядемся перед этой плазмой всем колхозом — смотрим… По одному диску в недельку просматривали, и каждый такой просмотр праздником был. Как в старые времена, еще дед мой мне рассказывал, к ним в деревню кинопередвижка аккурат по воскресеньям приезжала, и вся деревня в клубе собиралась. Вот и мы так же.

— А что это такое — кинопередвижка, а, дедуль? — опять не выдержал Данька.

Любопытно же. Дед иногда говорил какие-то словечки из прошлой жизни, значение которых маленький Данька не понимал, а дед редко снисходил до объяснений. Вот и сейчас он вопрос проигнорировал, продолжая рассказ:

— Реконструировать бомбарь закончили в две тыщи девятом, забили под завязку новьем, а спустя три года — рвануло. По всей стране, по всей планете заразу разнесли… Эх… Просрали… Все просрали… — дед махнул рукой и умолк, вперившись куда-то в пространство.

— Деда, ну а дальше, дальше? — Данька потормошил деда за рукав старого комка. — А чего было-то, когда рвануло?

Но дед не отвечал. Смотрел куда-то в стену отсека, и, как всегда, когда думал о чем-то неприятном, гримаса боли кривила лицо. Впрочем, Данька, не раз уже слушавший этот рассказ, и сам знал, что было дальше.

Дальше было так.

В тот день Олег и Света — родители Даньки — были проездом через Сердобск. Ехали из отпуска и решили заехать в родной город, погостить у родителей. А на вокзале их встречал дед Миха, отец Олега. Только с поезда сошли — и началось…

Когда завыл заводской гудок, сначала никто ничего не понял. Молчал он, почитай, с того времени, как Союз развалили. Как в девяносто первом перестал народ на смену созывать, так и не включали его ни разу в течение двадцати одного года. И молчать бы ему и дальше, однако судьба распорядилась иначе.