Читаем Правитель империи полностью

— Скоро большой праздник, дочь Лейлы. Много, очень много людей придет в храм. Но я хочу, чтобы не раз и не два в год к храму приходили люди. Пусть каждый день будет праздником!.. Я велел глашатаям объявить в округе на сотни миль, что на этот раз в храме вновь будет служить Великому Богу танцовщица. Той танцовщицей будешь ты. Приготовься сама и приведи в порядок одежды. Я все сказал, дочь Лейлы.

И старик, и девушка знали: перечить старшим — святотатство. Так записано в древних молитвенных свитках, так ведется испокон веков. И все же старый жрец сидел несколько минут, пристально вглядываясь в опущенную, поникшую голову дочери. Словно пытался проникнуть в скрытые ее мысли. Словно хотел разгадать, что у нее на сердце.

Джайна молчала. Старик, кряхтя, поднялся, и через минуту она услышала, как он задул светильники в хижине и лег.

От людей Джайна не раз слышала о храмовых танцовщицах. О том, какие они красивые, искусные, бесстыжие. О том, что каждый мужчина за деньги — за большие деньги! — мог купить их ласку. О том, что относились к ним, как к уличным девкам. О том, что относились к ним, как к уличным девкам. О том, что восхищались ими лишь в те мгновения, когда они, повинуясь высшей воле, танцем своим прославляли богов…

Ее тоже учили танцам. Учили с трех лет. И все учителя в один голос твердили, что при ее красоте и таланте она могла бы стать великой танцовщицей. Но ее мать, Лейла, и слышать о том не хотела: «Моя Джайне будет петь и танцевать лишь для мужа». И впрямь, пристало ли девушке из древнего, пусть обнищавшего рода жрецов уподобляться продажной танцовщице, услаждать то пресытившегося всем богача-купца, то сладострастного старика-князя, то похотливого министра…

Но матери уже нет в живых. И старик решил, чтобы вернуть храму былую славу, пожертвовать молодостью дочери, ее честью, может быть даже жизнью.

Джайна подошла к Кальхе, обняла ее одной рукой, прикоснулась к ней щекой, приникла всем телом. Она беззвучно плакала, не утирая слез, и они катились по ее щекам, падали на обнаженную грудь. Налетел порывом теплый вечер. Кальха ласково зашелестела узкими листьями, успокаивала…

Надолго ли хватит девичьих слез, если ты молода, здорова и если несчастье еще не случилось, а может быть, и не случится? И потом, танцевать в храме вовсе не значит отдаваться каждому, кто захочет. Да и отец не допустит этого! И разве так уж плохо на виду у тысячной толпы исполнять танец во имя Бога Начала Начал? Люди окаменеют: мужчины — от наслаждения, женщины — от зависти. Еще бы! Ты, вся в золоте и серебре, вздрагиваешь замираешь в такт барабанам, плывешь по воздуху. За твоей спиной громадный божественный фаллос. И — сам Бог! Он благословляет тебя, зовет, требует, приказывает. Еще мгновение — и нет тебя. ты растворилась: твоя душа — в Его душе, твое тело — в Его теле. Тебя нет. есть только Он. И ты — в Нем.

Джайна уже улыбалась. А какой-то вкрадчивый голос шептал ей о том, что ей уже семнадцать, а она еще не знает радостей и утех любви, о которых повествуют древние скульптурные группы украшающие внешние стены храма.

Уже входя в хижину, Джайна обернулась. За храмом всходила невидимая луна. Храм призывно простер к небу свои башни. Яркие огни за Священной рекой, огни завода, наполнили душу девушки смятением, страхом: «Что там? Зачем? Что-то новое грядет, неведомое. Добрые боги! Оградите очаг наш, жизни наши от напастей и бед!»…

Весь день к храму шли люди. В одиночку, парами, семьями. Сверху долина Священной реки была похожа на муравейник, в котором движение устремлено в одном направлении — к храму.

В конце дня перед его входом, у его стен сдержанно гудела праздничная возбужденная многотысячная толпа. расположившись на площадке вокруг храма, люди ели, отдыхали, читали молитвы.

Старик был в том редком, сладостном состоянии экстаза, которое на грани нервного припадка. В первые час-два праздника на него напало странное оцепенение. Сказалось напряжение долгих недель и месяцев, нестерпимо томительное ожидание чуда, казавшегося почти таким же невозможным, как восход солнца на западе. Проведи он покрепче рукой по глазам, протри их, думалось ему, и все эти неисчислимые толпы людей растают без следа, как утренний туман в бездождные месяцы года над Священной рекой. Но люди все шли и шли. И старик понял: чудо свершилось! Словно в забытьи он вспомнил свое детство. Его дед был прославленным жрецом, искусным и бедным. да и откуда быть богатству, если во всей округе лишь три-четыре деревни? Впрочем, он и не думал о богатстве. Дед хорошо знал одну из основных заповедей великого Бога Начала Начал:

«И слава прах — да, прах,

И власть прах — да, прах,

И богатство прах — да, прах

Не прах лишь Светлый, щедрый,

Всемогущий и бессмертный

Разум Человека»…