Читаем Правитель империи полностью

Привыкнув к темноте, Парсел посмотрел на жену. Лицо ее осунулось. Стали более явственными морщины на щеках и шее. На лице — выражение обиды, словно она собиралась вот-вот разрыдаться. Парсел попытался выпрямить холодные, окостеневшие, сжатые в кулачки руки. Они не поддавались. Он долго стоял возле кровати. И постепенно ощущение гнетущей пустоты заполнило все его существо. не было ни сил, ни желания о чем-нибудь думать. Да и о чем бы мог он думать? Что вспоминать? Ее бесконечные упреки, они начались чуть ли не в свадебную ночь, — упреки в том, что он ей неверен? Что он женился на ее деньгах? Но ведь она не могла не знать этого. Он никогда не клялся ей в любви. В шутку не раз говорил ей, что она в самый раз сгодилась бы ему в матери. Какая уж тут любовь! А она и вправду норовила ухаживать за ним, как за ребенком. особенно первые годы после замужества. И нанимала частных детективов, которые выслеживали его многочисленных любовниц. Сначала она мучилась. не спала ночи. Плакала. Устраивала сцены. Потом махнула рукой. «Раз их много, этих девок, — утешала она себя, — значит, это не серьезно. лишь бы не одна». Внешне все выглядело пристойно — они бывали на приемах, раутах, коктейлях. Часто принимали у себя. У них росла дочь. Маргарет организовала Парселу предложение баллотироваться в Конгресс от демократов. Он легко победил на выборах. Даже слишком легко; он не знал, что она внесла крупную сумму на текущий счет республиканцев его избирательного округа за эту победу. Затем появилась статейка в одной из желтых газет о его донжуанских похождениях — злая, настораживающая. Его предупредил лидер демократов. И Парсел стал образцовым мужем и семьянином. В Штатах. Он перенес свои развлечения за рубеж. Чтобы как-то оправдать частые поездки за границу, он всерьез занялся изучением международного рынка. Ему повезло раз, два, много раз. теперь он полгода, а то и больше проводил то в Европе, то в Южной Америке.

«Любила» не то слово, — Маргарет обожествляла мужа. Выклянчив у него ласку, она оказывалась такой и целомудренной, и страстной, что он на эти мгновения забывал, что с ним в постели старая женщина. Но вспыхивал свет. И он с удивлением разглядывал ее морщины, против которых было бессильно даже искусство мадам Рубинштейн. И неизменно эти нечастые и недолгие встречи с женой вызывали у Джерри чувство брезгливой жалости.

Маргарет все это понимала и невыносимо страдала, проклинала в душе свой возраст, бездарность косметичек. В такие именно минуты увольнялась безо всякого повода подвернувшаяся под руку прислуга, бились старинные саксонские сервизы, щедро угощались пинками любимые пудели и шпицы.

Она изыскивала малейшую возможность по-своему заботиться о нем, проявлять знаки внимания, постоянно напоминать о себе. Бывало, сидит он в роскошном номере женевского отеля в компании двух-трех крепко захмелевших бизнесменов и такого же количества полуголых, полупьяных девиц. Как вдруг открывается дверь и вносят огромную корзину его любимых гвоздик — белых, розовых, красных, бордовых. В корзине визитная карточка с инициалами «М.П.» — Маргарет Парсел. На карточке надпись ее старательным, каллиграфическим почерком: «Опять ты забыл, мой непутевый дурачок, о своем дне рождения». И подпись «твоя любящая Мардж»…

Или вдруг она присылала ему куда-нибудь в южноамериканское захолустье полдюжины белых рубашек. И всегда кстати — то прачки бастуют, то принесут из магазина такую залежалую дрянь, что в Штатах и уборщик не использует ее как половую тряпку.

Или телеграфировала: «Беатриса перешла в следующий класс с высшими баллами по всем предметам тчк Пришли ей поздравление». И подпись: «твоя любящая Мардж».

Раза два или три она выезжала в Европу, когда там находился Парсел. Но она всегда держалась на расстоянии от тех мест, где он жил. Не навязывала себя. Поиграв немного в Монте-Карло (рулетка), или в Лондоне (скачки), или в Барселоне (карты), она возвращалась в Нью-Йорк…

Так что же за чувство к Маргарет жило все эти годы в душе у Парсела? Любви не было. Благодарность? Но ее миллионы были только началом. Все свое теперешнее состояние Джерри сделал сам, своими руками. Он был уверен, что если бы ее денег и вовсе не было, он все равно стал бы тем, чем был сегодня: Джерри Парселом.

Признательность за любовь? Но он был более признателен какой-нибудь лиссабонской шлюхе или потаскухе из Амстердама за их быстротечные, покупные ласки, чем Мардж за ее бескорыстную, двадцатилетнюю страсть.

Не было, значит, и признательности. Но, может быть, была привязанность, привычка?

Парсел не пытался сейчас анализировать свои чувства. Он стоял у изголовья мертвой Мардж, глядел на нее и чувство суеверной тоски, безграничной, давно забытой жалости к ней, к себе, ко всем людям неожиданно охватило его.