Читаем Правитель империи полностью

Джерри продолжал внимательно рассматривать комочек в руках старшей акушерки. А она взяла его левой рукой за обе ножки, опустила вниз головой и дважды слегка пришлепнула по попке. В комнате вновь раздался звук, минуту назад так поразивший Джерри. Старшая акушерка, держа ребенка на руках, как в люльке, поднесла его к Джерри. Парсел с удивлением и поначалу с легким чувством брезгливости разглядывал новорожденного. Вскоре незаметно для него самого это чувство ушло. Его сменила жалость к беспомощному крохотному существу, которому он, Джерри Парсел, и его жена Рейчел дали жизнь. Джерри смотрел на сморщенное личико, а видел лицо красивого, молодого парня, мужественного, сильного — идеального мужчину. Он был чем-то похож и на молодого Роберта Дайлинга, и на Джона Кеннеди, и на Гарри Купера, и на Тони Кэртиса. Джерри хотел что-то сказать Рейчел, но один из врачей умоляюще приложил палец к губам, прошептав: «Чуть позже, сэр».

Теперь Джерри смотрел на Рейчел. Лицо ее было покрыто потом, на щеках и на лбу расплылись незнакомые ему лилово-красные пятна. Глаза были закрыты, ресницы изредка вздрагивали. Тело было расслаблено, поза, как показалось ему, неестественна. Она часто дышала, медленно сжимая пальцы в кулаки и так же медленно их разжимая. Парсел вопросительно посмотрел на главного врача, кивнул на жену. Тот ответил одним взглядом: «Все идет своим чередом».

«Как непостижимо просто и вместе с тем предельно сложно организована живая материя на земле, — думал Джерри. — И как могуч, как неистребимо могуч инстинкт продолжения рода. Человек бесконечно слаб и вместе с тем непобедимо могуч, ибо бессмертен в потомстве своем, в вечной смене поколений. И следующее в чем-то, иногда незаметно на первый взгляд, совершеннее предыдущего. Конечно же, совершеннее. Человек, растение, животное — все у них организовано совершенно различно, но есть у них и великая общность. Она заключается в неистребимом стремлении к совершенству. Господи, сколько книг и научных трактатов посвящено разработке — с самых различных сторон — проблемы отцов и детей. А ведь это же так просто: они, будущие, совершеннее нас, их предшественников. Отсюда и все конфликты. То, что я понимаю, образно говоря, на сто восемьдесят градусов, мой сын будет понимать на сто восемьдесят один. Разница всего лишь в какой-то градус. Но именно в нем все дело. Без этой разницы не было бы движения вперед, не было бы прогресса. Не было бы самой жизни».

Ребенка собирались уносить, и старшая акушерка дала Джерри подержать его. Парсел ощутил мягкое прикосновение пеленки, ощутил вес сына.

— Богатырь, мистер Парсел, — захлебывалась она. — Почти двенадцать фунтов — без двух унций.

Теперь Джерри любовался младенцем, хотя и не признался бы в этом даже самому себе. Для посторонних взгляд его был строг, даже суров. «Впрочем, что мне эти люди? — думал он. регистраторы чужого счастья. Браво, мистер Джерри Парсел! Ты стал отцом великолепного парня. Больше того, ты стал родителем американца. Пришел в жизнь ее властелин, мистер Человек! Но он больше того, значительнее того, возвышеннее того. Он мой наследник, Джерри Парсел-младший. Наследник дела и главное — жизни. Дела и жизни! Миллионы рядовых рождаются ежегодно. И все это армия моих, а теперь и его ассистентов, безвестных и верных, в бессмертном деле — разумной жизни. Генералиссимусы этой разумной жизни рождаются два-три раза в столетие. Не событие ли это само по себе? С рождением вас, мистер Генералиссимус Жизни!»

— Какой он красивый! — говорила старшая акушерка, принимая ребенка от Джерри. — Нос прямой, волосики черные, густые! Очаровашка! И такой длинненький. Ох, и спортивный будет парень. Девки за ним будут бежать табуном!

Она улыбалась и, как показалось Джерри, внимательно разглядывала его, отца — его нос, его волосы, его фигуру. И вновь смотрела на младенца сравнивала. Джерри спокойно вышел из палаты, тихонько прикрыл дверь. Из кресла в коридоре тотчас поднялся Дик Маркетти, выжидающе смотрел на босса.

— Мальчик, сын, без малого двенадцать фунтов, — машинально проговорил Джерри, глядя на итальянца. Джерри Парсел улыбался. Еще бы, он был счастлив, как только может быть счастлив человек в этом мире. лишь мелко дрожавшие ноги и чрезмерно сузившиеся глаза могли выдать душившую его злобу. Увы, при всей его наблюдательности, Дик Маркетти не понял состояние Парсела. «Ну конечно, и волосы его, и черты лица и длинные ноги — все! Джерри со скрытой ненавистью разглядывал своего секретаря. — Берегись, Ричард Маркетти! Это сказал я, Джерри Парсел». Еще раз улыбнувшись, Парсел произнес, направляясь к выходу:

— Богатырь и очаровашка родился! девчонки будут бегать за ним табуном.

Что же ты наделала, старая акушерка? Ты, конечно, не знала о том, как патологически ревнив мистер Парсел и как страшен он в своей мести. И его секретаря-итальянца ты видела мельком и вряд ли запомнила. Но ты сказала такие слова, которые хуже всякого дела.