Читаем Правитель империи полностью

Раджану было одновременно и приятно и неловко выслушивать то, что только что говорил о нем и об Индии Джерри Парсел. Причиной тому было то, что он интуитивно сомневался в искренности американца. Но ведь это говорил отец Беатрисы. Не только магнат и финансовый полубог, но и писатель Уайред, произведения которого были неизменно отмечены широтой и терпимостью взглядов. Не понравился тост и Беатрисе. Конечно, отец вполне мог произнести его, движимый чувствами хозяина дома. Но она бывала с ним на множестве обедов и не помнила случая, чтобы Джерри публично расписывался в любви — «из радушного американского гостеприимства» — даже монархам и премьерам. Он мог сделать исключение ради нее. Пожалуй. Он любил ее, и Беатриса хорошо это знала. Но она знала также и то, что отец весьма неодобрительно смотрит на ее связь с Раджаном. Как-то полгода назад он даже сам сказал ей, что им следовало бы серьезно обсудить ее будущее. Она понимала, что он имеет в виду под этим. Но время шло, разговора все не получалось. Беатриса угадывала чутьем, что это скверный признак. Наконец, наступил тот злосчастный ленч, когда отец почти потребовал от нее «порвать с этим не в меру загорелым заморским гением репортерского пера». Впервые в жизни Беатриса ответила отцу со злобой, граничившей с ненавистью: «Я никогда не пыталась диктовать тебе вкусов и пристрастий. Не говоря уж о любвях. Не желаю, чтобы и ты…». «Согласен, — поспешно выдохнул Джерри. Извини, я не хотел тебя задеть или обидеть ни в малейшей степени. Это, разумеется, абсолютно твое и только твое дело».

И подумал: «Сумасшедшая. Не надо было вообще затевать с ней этого разговора».

— Я мечтаю побывать в вашей стране, — отпив глоток сока, сказал Раджану Кеннеди. — Мне кажется, все у вас интересно: культура, религия, философия…

— Я уверен, — волнуясь произнес Раджан, — что ваш визит приветствовали бы самые широкие круги нашей общественности.

— Господин Раджан говорит правду, — заметила Беатриса. Я могу подтвердить это как американка, встречавшаяся с тысячами и тысячами индийцев в столице и в провинции.

Джон Кеннеди улыбнулся, благодарно кивнул головой. Рейчел извинилась, сославшись на усталость и недомогание, покинула столовую. Через несколько минут и Раджан стал в самых деликатных и завуалированных выражениях искать возможность ретироваться. Беатриса пошла проводить его до двери.

— Я, пожалуй, не поеду с тобой в Гринвич-Вилледж, — украдкой зевнув, сказала она. — Очень устала. И с отцом хочу поговорить. ты не обидишься?

— Что ты, Беата! — Раджан обнял приникшую к нему Беатрису, несколько раз поцеловал ее, каждый последующий раз — дольше и страстнее.

— Не надо, любовь моя, — легонько оттолкнула его Беатриса, тихо засмеялась. — Еще один такой поцелуй — и я уеду с тобой сию же минуту хоть на край света.

Наконец Раджан отстранился от нее, сказал:

— Нет, нет, ты и впрямь устала. И ты так редко видишь своего отца. Утром я буду звонить.

Он послал ей воздушный поцелуй и быстро пошел к выходу, минуя фонтаны, клумбы, беседки. Хотя было очень поздно, чувствовал себя Раджан легко и радостно. Впервые, благодаря Беатрисе, он сумел взглянуть изнутри на кусочек жизни вершителей судеб Америки. Именно изнутри. Он познакомился с Джоном Кеннеди. Он удостоился высшей чести — быть приглашенным на редчайшее и символическое блюдо. «Что ж, может быть, мне удастся найти общий язык с самим Джерри Парселом, — весело думал он, садясь в свою машину. — Я не могу жить без Беаты. Значит, нужно найти этот общий язык во что бы то ни стало. Сегодня вроде мистер Парсел был менее суров, чем тогда, за ленчем в Дели. Даже тост за меня произнес. И за Индию». Отъехав от тротуара, он включил радио. Шла очередная ночная передача последних известий. Раджан стал крутить рукоятку настройки. Раздались звуки блюза. «Пожалуй, это лучше, чем зловещие сообщения о бомбах и крови», — решил Раджан. Блюз сменила песенка. Ее исполнял смешанный дуэт. Мотивчик был мягкий, приятный. Раджан сначала не разобрал слов, стал прислушиваться внимательнее, прибавил звук. Дуэт пел:

Пусть жизненный путь я избрал неторный.

Что толку, что был я смелый?

За черных был бог всегда черный,

За белых — всегда белый.

Ах, черный, черный, черный!

Жить хочешь? Будь покорный.