Читаем Правитель Аляски полностью

   — Ну-у, знаешь, — неопределённо протянул Новосильцев, — ты мог бы рассчитывать на более блестящую партию. Всё же купеческая дочь, и хоть папа сам Баранов, а всё равно купец.

   — Так и что из того? — нетерпеливо сказал Яновский. — Пойми, я же люблю её и даже думать теперь не могу, чтоб мы расстались. У неё чистая и нежная душа, она совсем неплохо воспитана, хоть и жила всю жизнь в этой глуши. И тоже горячо любит меня. Зачем же бежать мне от своего счастья?

   — Да помилуй, Семён, она же наполовину, по матери, дикарка. Уж неужели ты этого не знаешь? Её предки всю жизнь в лесах жили и молились своим деревянным идолам.

   — Так и это для меня не важно. Я душу её люблю, и ежели хочешь знать, она лучше многих столичных барышень, которые хорошо научены своими мамашами, как делать глазки, улыбочку, как завлекать мужчину. В ней же этого всего нет — она чиста, непосредственна, способна к глубоким, искренним чувствам; говорит то, что думает, и не испорчена всем этим мусором, который вдалбливают в головы девиц в так называемых благородных семействах.

   — Ну, ежели это тебя в ней и привлекает, то я, несмышлёный, пасую. Для чего ж ты позвал меня, коли на мои слова тебе всё равно наплевать? — начал горячиться Новосильцев.

   — Да с кем же могу я поделиться, поговорить открыто, как не с тобой?

   — Смотри, Семён, как бы тебе всё же не оплошать! Где мать-то её, кстати, видел ты её?

   — Нет, она уж несколько лет как на Кадьяке обосновалась. Мне Ирина сказывала, не ладится что-то у родителей, потому они врозь живут. Ирина и сама с братом и младшей сестрёнкой несколько лет на Кадьяке прожила после той истории, когда заговор против Баранова замышлялся. Ежели б ты слышал, Валерий, как рассказывала мне Ирина о своём воспитателе на Кадьяке, отце Германе! По её словам, истинно святой человек, земные блага давно от себя отринул, и нет для него высшей радости и заботы, как проявлять сострадание к людям и укреплять их веру в милосердие Господа. Через этого отца Германа и Ирина глубокой и подлинной верой в Бога прониклась.

   — Тем более трудно будет вам ужиться вместе. Ты ж вольнодумец и вольтерьянец, а она такая, говоришь, религиозная натура.

   — Уживёмся, — уверенно сказал Яновский.

   — Да уж вижу, как она тебя к церковным службам здесь приохотила. Потому, наверное, и Баранов с тобой так ласков стал.

   — Мне приятно на Ирину во время молитв смотреть. Она из храма вся просветлённая выходит. А угождать Баранову показным благочестием я и не думал:

   — Ну, поздравляю, теперь у тебя в родственниках и туземные вожди будут, дедушки и бабушки Иринины по матери.

   — Я, однако ж, — с досадой сказал Яновский, — до сих пор считал тебя более просвещённым человеком. Не буду возносить хвалу туземцам, да только они, мне представляется, зачастую честнее и благороднее так называемых цивилизованных людей, у которых под личиной культуры и образованности нередко самые жестокие и низменные инстинкты в душах властвуют.

   — Ты вроде как и воспитывать меня уже начинаешь? — с иронией заметил Новосильцев. — Уволь! — Он помолчал и неожиданно протянул руку Яновскому: — Ты меня сегодня поразил, Семён, и всё ж прими моё поздравление. Я твой друг и хоть не полностью тебя понимаю, но решимость и чувства твои ценю. Оценят ли командиры?

   — Спасибо тебе! — Яновский сжал руку товарища. — Мне было очень важно, чтобы хоть ты меня понял. А с командирами, надеюсь, как-нибудь договорюсь.

Лейтенанту Яновскому несложно было убедить своего непосредственного начальника, командира «Суворова» Захара Ивановича Понафидина, как важен для него брак с Ириной.

   — Любовь — это святое, — афористично выразился при этом Понафидин. — Считай, Семён Иванович, что моё согласие ты получил.

   — Спасибо, что вошли в моё положение, Захар Иванович.

   — Как же думаешь ты жить дальше, увезти Ирину с собой на «Суворове»?

   — Нет, — ответил Яновский, — мне кажется, к такому быстрому отъезду она не готова. И потому я бы просил вашего разрешения остаться здесь до отхода «Кутузова». Не могу же я прямо из-под венца увезти Ирину с земли, которую она по справедливости считает своей родиной.

   — И это мне понятно. Жалко расставаться с тобой, Семён Иванович, но, ежели командир нашей экспедиции не будет противиться, я, так и быть, и эту твою просьбу уважу.

   — Можете поверить, Захар Иванович, мне нелегко будет привыкать к новому экипажу. И Новосильцев, и вы, да и все матросы за время плавания мне как братья стали.

   — Так и должно быть у настоящего моряка, — понимающе кивнул Понафидин.

   — Не знаете ли вы, Захар Иванович, как долго капитан-лейтенант Гагемейстер собирается задержаться здесь?

   — В свои планы он меня пока не посвящал. Но возможно, простоит здесь ещё несколько месяцев. Этого будет достаточно?

   — Надеюсь, — сказал Яновский.

   — В любом случае, Семён, тебе придётся беседовать по этому поводу с командиром экспедиции. Передай Леонтию Андреяновичу, что я не против твоего брака и не против того, ежели ты по семейным обстоятельствам задержишься здесь на несколько месяцев.