— Марк, ты должен мне пятьсот баксов. Пятьсот, — говорю я этому гнусному торчку.

— Резин думает, что Индира Ганди живет в Уэллинг-хаусе. — Марк улыбается. — Говорит, что шел за ней от столовой до Уэллинта. — Он медлит. — Врубаешься… в это?

Он встает, едва добирается до кровати и падает на нее, опуская рукава. Оглядывает комнату, уже куря фильтр.

— Гм, — произносит он, запрокидывая голову.

— Да ладно, у тебя есть бабки, — говорю. — Одолжи хоть пару баксов!

Он оглядывает комнату, со щелчком раскрывает пустую коробку из-под пиццы, затем косится на меня:

— Нет.

— Я студент на дотации, чувак, мне нужны деньги, — умоляю я. — Всего пять баксов.

Он закрывает глаза и смеется.

— Я все отдам, — только и произносит он.

Резин просыпается и начинает разговаривать с пепельницей. Марк предостерегает меня, что я порчу его карму. Я ухожу. Торчки — довольно-таки жалкое зрелище, но богатые торчки еще хуже. Хуже баб.

Пол

Гребаное радио как-то само включилось в семь утра, и заснуть снова не удалось, так что, выбравшись из кровати, я сразу же закурил и прикрыл окна, потому что в комнате был мороз. Я едва смог приоткрыть глаза (потому что, если б я их открыл, череп точно бы раскололся), но все равно увидел, что на мне по-прежнему галстук, трусы и носки. Было непонятно, почему на мне только эти три предмета одежды, и я долго стоял и пялился в зеркало, пытаясь вспомнить прошлую ночь, но не смог. Я доковылял до ванной и принял душ, радуясь, что осталась теплая вода. Потом спешно оделся и вытащил себя на завтрак.

На самом деле на улице было довольно приятно. Был конец октября, когда с деревьев вот-вот опадет осенняя листва, и утро было холодным и бодрящим, в воздухе чувствовалась свежесть, а солнце, спрятавшееся за сереющими облаками, поднялось еще не слишком высоко. Однако чувствовал я себя столь же отвратно, а пять таблеток анадина, которыми я закинулся, даже не собирались подействовать. С затуманенным взором я чуть не сунул двадцатку в разменник. Прошел почту, но у меня в ящике ничего не было, потому что для писем было еще слишком рано. Я купил сигарет и отправился в столовую.

В очереди никого не было. За стойкой стоял этот милый блондин с первого курса, напялив самые огромные солнечные очки, которые мне когда-либо доводилось видеть, и, не произнося ни слова, раскладывал по тарелкам наижидчайший на вид омлет и маленькие коричневые зубочисточки, которые, по-видимому, являлись сосисками. Стоило только подумать о еде, как подступала неминуемая тошнота, и я смотрел на этого мальчика, который просто стоял со шпателем в руках. Пробудившийся во мне поначалу сексуальный интерес уступил место раздражению, и я пробормотал, не выпуская сигареты изо рта:

— Строит тут из себя, — и взял себе чашку кофе. Была открыта только главная столовка, так что я

зашел и сел с Раймондом, Дональдом и Гарри — этим мелким первогодкой, с которым задружились Дональд и Раймонд, он симпатичный мальчик, обеспокоенный типичными для первогодок вопросами, вроде того, есть ли жизнь после Wham! Они не спали всю ночь, нюхая амфетамины, и меня тоже приглашали, но вместо этого я потащился за Митчеллом, который теперь сидел за столиком в другом конце столовки, на эту дурацкую вечеринку. Я старался не смотреть на него и на эту отвратную потасканную шлюху, с которой он сидел, но не мог сдержаться и проклинал себя за то, что не подрочил, проснувшись утром. Эти три пидора сгрудились над листом бумаги, сочиняя черный список студентов, и, несмотря на то что челюсти у них ходили ходуном, они меня заметили, кивнули, и я сел с ними.

— Студенты, которые едут в Лондон и возвращаются с акцентом, — сказал Раймонд, бешено строча.

— Можно у тебя сигаретку дернуть? — попросил меня Дональд с отсутствующим видом.

— Хочешь у меня дернуть? — спросил я в ответ. Кофе был отвратный. Митчелл ублюдок.

— Спустись на землю, Пол, — пробормотал он, когда я протянул ему покурить.

— Почему бы тебе самому не купить? — спросил я его настолько вежливо, насколько можно с бодуна за завтраком.

— Те, кто ездит на мотоцикле, и те, кто ездит «зайцем», — произнес Гарри.

— И те, кто приходит на завтрак, не тусуя всю ночь, — зыркнул на меня Дональд.

Я состроил ему гримасу и сел нога на ногу.

— Две лесбиянки, которые живут в Маккаллоу, — сказал Раймонд, записывая.

— Как насчет всего Маккаллоу? — предложил Дональд.

— Еще лучше. — Раймонд что-то нацарапал.

— А что с той шлюхой, рядом с Митчеллом? — предложил я.

— Спокойствие, Поль. Остынь, — сказал Раймонд саркастически.

Дональд рассмеялся, но все равно написал ее имя.

— А как с этой жирной модной злючкой? — спросил Гарри.

— Она живет в Маккаллоу. Уже охвачена. Выносить эти пидорские шуточки в столь раннее

утро было нелегко, я собирался встать сходить еще за кофе, но сил не было даже на это, так что я сел обратно, стараясь не смотреть на Митчелла, и вскоре все голоса стали неотличимы один от другого, включая мой собственный.

— Те, кто носит бороду или любую растительность на лице.

— Так, отлично.

— Как насчет этого мальчика из Эл-Эй?

— Ну, скорее нет.

— Ты прав, но запиши его все равно.