— Просто сними одежду и ложись или стой, мне все равно, на кровати, и, это самое, не важно, родилась ли ты в «Холидей-инн». Понимаешь, о чем я?

— Прекрасно, — говорит она. — Ты случаем не на искусстве учишься все еще?

— Что? — спрашиваю я.

У меня слезятся глаза. Она приглушает свет, и все происходит на самом деле, есть там бойфренд или нет его. Я пьян, но не настолько, чтобы отказываться. В ванной общего корпуса над туалетом сегодня кто-то написал раз пятнадцать: «У Рональда Макглинна ни хуя, ни яиц».

Она поворачивается ко мне — ее плоть мерцает зеленым светом от светящихся слов на компьютерном экране — и ничего не говорит. Я ложусь на спину, и она начинает сосать и пытается засунуть палец мне в жопу. Мне хорошо, а ее от этого реально прет, и я думаю, о чем говорят в ситуациях типа этой? Ты католичка? Тебе когда-нибудь нравились «Битлы»? Или девчонок положено спрашивать про «Аэросмит»? Девчонки в средней школе, помнится, одели черные повязки в день, когда Стивен Тайлер женился. Средняя школа была отстоем. Она все отсасывает, губы влажные, но твердые. Я засовываю руки под ее футболку, щупаю ее титьки. У нее небольшая волосатая бородавка под рукой, и у меня на самом деле от этого даже не пропадает желание. Не особо возбуждает, конечно, но и желания не отбивает.

— Погоди… погоди…

Я пытаюсь стянуть трусы до конца, затем джинсы, но я на кровати, и она у меня отсасывает и пытается раздвинуть ноги еще шире, и, хотя все это вызывает у меня типа отвращение, мне чересчур хорошо, чтобы ныть. Она поднимает голову.

— Болезни? — спрашивает.

— Нет, — говорю я, хотя должен сказать «да, мандавошки» и прекратить все это.

Я снимаю ее футболку через голову, нитка зеленой слюны приклеилась к губам, когда она поднимает голову. Я прикасаюсь сбоку к ее лицу, потом расстегиваю свою рубашку, сбрасываю штаны.

— Подожди, выключи свет, — говорю я ей. Она скалится.

— Мне нравится со светом. — И кладет руки мне на грудь.

— Не, нахуй. Я хочу без света. Решай вопрос.

— Я выключу. — Она выключает. — Так лучше?

Мы снова начинаем целоваться. Что теперь произойдет, думаю я. Кто начнет жуткое порево? Что сказали бы ее родители, если б знали, что это единственное, чем она здесь занимается? Пишет хайку на своем «Эппле», хлещет водку, как какая-то свихнувшаяся алкоголичка, постоянно трахается… Отреклись бы они от нее? Дали бы ей больше денег? Что?

— О, зайка, — стонет она.

— Тебе нравится? — нашептываю я.

— Нет, — снова стонет она, — я хочу включить свет. Я хочу видеть тебя.

— Что? Не верю.

— Мне хочется знать, что я творю, — произносит она.

— Не понимаю, что тебя может смущать, — говорю я.

— Меня заводит неон, — говорит она, но свет не включает.

Я пригибаю ее голову. Она снова принимается у меня отсасывать. Я отталкиваю ее. Головой она работает достойно.

— Подожди, — говорю я, — сейчас кончу…

Она поднимает голову. Я медленно спускаюсь по ней, целую сиськи (которые типа чересчур большие) и затем, минуя живот, к ее раскрытой, распухшей пизде, проскальзываю тремя пальцами внутрь, не переставая ее облизывать. Брюс поет про Джонни-69 или еще кого, а мы трахаемся. И я кончаю — хлюп-хлюп — как в плохом стихотворении, и что потом? Ненавижу эту сторону секса. Всегда есть тот, кто хочет, и тот, кто дает, но с тем, кто дает, и с тем, кто этого хочет, бывает непросто, даже если все успешно. Она не кончила, так что я снова приникаю к ней, и на вкус она отдает семенем, и потом… что происходит, как только кончаешь? Разочарование опрокидывает навзничь. Терпеть не могу это делать, и у меня все еще стоит, так что я начинаю снова ее трахать. Теперь она хрипит, ебется вовсю — вверх, вниз, вверх, и я закрываю ее рот рукой. Она кончает, облизывая мою ладонь, сипит. Все кончено.

— Сьюзен?

— Да?

— Где «клинекс»? — спрашиваю я. — У тебя есть полотенце или еще чего?

— Ты уже кончил? — спрашивает она растерянно, лежа в темноте.

Я все еще в ней и говорю:

— О да, ну, сейчас кончу. На самом деле уже кончаю.

Я немного постанываю, натурально похрюкиваю и затем выхожу из нее. Она пытается удержать меня, но я просто прошу «клинекс».

— У меня нету, — говорит Сьюзен, затем голос ее надламывается, она начинает рыдать.

— Что? Что произошло? — настороженно спрашиваю я. — Погоди. Я же сказал тебе, я кончил.

Лорен

Виктор не позвонил. Я перешла с искусства на поэзию.

Чем мы занимаемся с Франклином? Ну, ходим на вечеринки: «Мокрая среда», «Сушняк по четвергам», вечеринки в «Кладбище», в «Конце света», пятничные вечеринки, субботние вечеринки, дневные воскресные праздники.