Читаем Правила игры полностью

Стеклянные створки с грохотом разлетелись в стороны, и на пороге возник генеральный директор «Третьего полюса» Рогожин.

— Так я и знал! — побагровел бизнесмен. — Вера! Как тебе не совестно?! Прямо у меня на глазах!

— А ты выйди, — посоветовала Европа, спрыгивая со стола и оправляя юбку.

— Я выйду! — пригрозил Рогожин. — Я выйду, Вера! Ты только думаешь, что знаешь меня! Я выйду, и когда я выйду!..

— А когда ты выйдешь? — проявила нетерпение дочь магната.

Меня Рогожин подчеркнуто не замечал, так что я успел навести кое-какой порядок в своей одежде и с интересом принялся наблюдать за развитием семейной ссоры.

— Учти! — Рогожин в отчаянии подбежал к столу и в клочья разорвал эскиз индивидуального, судя по длинному расписному шлейфу, заказа. — Я рву наши отношения! Все кончено! Если бы не твой отец!..

— А когда ты выйдешь? — ладила свое Вера.

Рогожин попал в положение родителя, который опрометчиво пообещал избалованному ребенку что-то сладкое и теперь был атакован бесконечным вопросом «когда?». В бессильной злобе он взметнул под потолок обрывки эскиза и выбежал прочь. Разноцветное конфетти, опускаясь, по-новогоднему украсило юную Европу. Но ни этот наряд, ни другой ее сейчас не устраивал. Сейчас ее интересовал только процесс раздевания.

Потом мы пили чай с пирожными. Рабочая обстановка офиса возбуждала наш аппетит, и пирожных мы поглотили уйму.

— Ты обжора! — облизывая пальцы, заметила Вера Аркадьевна. — Ты съел нечеловеческое количество!

— Ничто нечеловеческое мне не чуждо, — признался я, в изнеможении откидываясь на спинку еще одного «утопического» дивана.

В Доме моды «Аркадия» вся мебель обладала таким свойством, что посетители в ней утопали. Предусмотрительно. Так у размякшего клиента скорее могло возникнуть желание задержаться и заказать что-либо еще, пусть даже ему и ненужное.

Вопросов мне Вера не задавала, за что я ей был несказанно признателен. Ответы ей были не нужны. Я остался жив, и жизнь продолжалась. Это все, что она хотела знать. Я же, однако, хотел знать гораздо больше; за тем, собственно, и пожаловал. Но я не торопился. Я должен был вперед заслужить ее доверие.

— Составишь мне компанию? — спросила Вера.

— Никогда! — выразил я бурный протест. — Мы тут же разоримся! С моим вкусом через неделю вся модная Москва будет снова ошиваться у Зайцева и Юдашкина!

— Да нет же! — рассмеялась она. — Я к бабушке собираюсь на дачу съездить! У нее сегодня день варенья!

Я сразу припомнил старую седую красавицу Руфь Аркадьевну с фотоснимка: мать Ивана Ильича Штейнберга и буржуя Маевского. Познакомиться с ней я стремился, и очень даже. Многое она могла при желании вспомнить и поведать мне, Руфь Аркадьевна. На многое приоткрыть глаза.

— Ликаона боишься? — Я поцеловал Веру в шею. — Признайся.

— Это еще что за фрукт?! — отстранилась она.

— А помнишь сказку про Волка и Красную Шапочку? — Я закурил. — Ну так вот. Согласно древнегреческой легенде дед царя Аркадии с материнской стороны, злобный Ликаон, убил своего внука и накормил бога Зевса его мясом. Бог, обладавший, в отличие от меня, тонким вкусом, распробовал угощение и впал в божественный гнев. Он испепелил жилище Ликаона, а его самого превратил в волка. С тех пор, говорят, Ликаон бродит в подмосковных лесах и подстерегает свою правнучку, дочь царя Аркадии.

— Враки! — прижалась ко мне Вера Аркадьевна. — Ты поедешь или нет?!

— Будь я проклят, если отпущу тебя одну! — дал я страшную клятву.

По чести, меня больше беспокоило второе отделение этой мифической истории. Зевс воскресил Аркада. Став охотником, воскрешенный Аркадий едва не убил свою мать, приняв ее за дикую медведицу. Ну а, следуя предположению Митьки Вайса, в списке Штейнберга отсутствовала «королева». «При данном раскладе, — сказал Вайс, — вполне очевидно, что королем является сам играющий, а королевой — кто-то очень близкий. Настолько близкий, что составитель списка не дал себе труда его указывать». В анналах же «злого властелина» Маевского, похищенных мной из компьютера, также отсутствовала равная по значению фигура. И, оттолкнувшись от цинизма обоих игроков, я допустил самое чудовищное: уж не Руфь ли это, часом, Аркадьевна?! Спаси Бог грешную душу Маевского, если это так.

— Сейчас и поедем! — Европа вскочила и стала собираться. — Дорога скверная! Слякоть. Пока доедем — вечер, а там — и ночь! Ты проведешь со мной ночь?

— Я проведу с тобой ночь, — сказал я. — А сейчас давай поедем. Дорога-то — скверная. Слякоть. Вечер будет, пока доедем.

Машину Европа вела уверенно, хоть и был у нее руль с правой стороны. Потому что с левой — был я. В пути мы разговаривали, как старые добрые подруги, о сокровенном. Для начала Вера Аркадьевна изложила мне свою точку зрения на то, каким должен быть настоящий мужчина.

— Во-первых, умным, чутким, сильным, уверенным, веселым, хладнокровным, страстным…

— Постой, постой, — остановил я поток ее эпитетов, — это что: все еще только «во-первых»?! И потом, хладнокровным и страстным в одном лице — разве это не парадокс?!

— И парадоксальным! — с жаром выдохнула Европа.