Читаем Правила Дома сидра полностью

«Правила Дома сидра» – название, стоящее на титуле шестисотстраничного романа, на первый взгляд не может не вызвать недоумения и, уж во всяком случае, не соблазнит читателя жадно схватить книгу и погрузиться в уводящий от действительности мир писательского воображения. Да, коммерческим, завлекающим, приманчивым его не назовешь. Приманчиво имя автора романа. Джон Ирвинг – сегодняшний классик американской литературы. Его романы гротескны, абсурдны, но этот гротеск не ради гротеска, эпатажа, желания выособиться. Литературный метод Джона Ирвинга – результат острого пережитого понимания, что человеческая жизнь на этой бренной земле, воспринимай ее мудрствуя лукаво или не мудрствуя – алогична, абсурдна; и каждый раз, открыв для себя какую-то закономерность, логическое обоснование проявлений добра и зла, а немного погодя заглянув глубже, видишь, что все опять спуталось – «добро есть зло, зло есть добро», как говорят ведьмы у Шекспира. Гротеск Джона Ирвинга – это не вспышка причудливых очертаний китайского фонарика, от которого, если он сгорит, останется горсточка легкого пепла – дунь, его и нет. Гротеск Ирвинга налит плотью и кровью ворочающейся вокруг пас жизни; пружины его конфликтов – всегда общечеловеческие ценности. И что существенно – изображая абсурдность жизни своим собственным, гротескным и вместе лирическим методом, Ирвинг выстраивает создаваемый им мир, лепит своих героев, их судьбы так, что, прочитав последнюю страницу, безотчетно испытываешь любовь, тепло и доверие к людям, смешным, нелепым, добрым, неустроенным, населяющим этот абсурдный мир. Гротескный метод Ирвинга обладает мощным оптимистическим звучанием. Это не смех сквозь слезы, это радость сквозь слезы.

Один мои добрый знакомый, человек умный, интеллектуал, и, конечно, исключительно абсурдной судьбы (между прочим, внук эсера Чернова) лет восемь назад, когда я работала над романом этого же автора «Мир от Гарпа»[14], посоветовал перевести, по его мнению, еще более замечательный роман Ирвинга «Cider House Rules». И хотя он горячо, даже вдохновенно советовал, по название не вызывало у меня энтузиазма, помню, я даже спросила, почему такое название. Мой знакомый попытался было объяснить, махнул рукой и сказал: чтобы это понять, надо прочитать книгу. И когда издательство «ВАГРИУС» предложило мне перевести именно этот роман Ирвинга, я взялась за него, хотя давно было принято решение ничего больше не переводить. Я увидела, во-первых, что работа над ним даст много моей душе, а во-вторых, побоялась, что если роман попадет не в те руки (для перевода, кроме мастерства, надо еще уметь прочитать замысел автора, да еще хорошо бы, чтобы автор душевно и идейно был близок), то он может быть непоправимо испорчен.

Читая роман, я долго не могла понять, почему он так странно назван. Странность заключалась не в смысле заглавия, а в его несоответствии размерам романа, охвату материала и глубине заключенных в нем идей. Мы привыкли, если увесистое сочинение, то это «Война и мир», «Былое и думы», «Сага о Форсайтах». Но ведь и в этом романе судьба не одного поколения, две мировые войны. И краеугольные ценности – счастье, цена жизни, служение ближнему. Так почему же «Правила Дома сидра»? Звучит, конечно, чеканно, но при чем здесь все-таки сидровый заводик? И только углубившись в работу, в осмысление написанного другим человеком на другом языке, я стала постепенно понимать посыл автора. Дом сидра – это наш безумный до абсурда мир, а правила – наши законы, которые вроде той бумажки, прикнопленной на кухне временной ночлежки, с какими-то словами, призванными регулировать жизнь ее мимолетных обитателей и споспешествовать их безопасности, а они-то, простые души, не только не исполняют предписанных им с наилучшими намерениями правил, но иные даже не догадываются об истинном назначении этой бумажонки. И тогда отброшенный поначалу буквальный перевод названия романа не только возвратился, но неожиданно для меня вошел в мою речь. Услыхав об очередном нашем законе, указе, законопроекте, я стала невольно восклицать: «Боже мой! Опять правила дома сидра!» Очень уж абсурдно и оценочно звучат по-русски эти слова, что-то вроде «сапог всмятку». Что в точности соответствует замыслу автора.