Читаем Правда характера полностью

Сазонов, Вася, Маруся и Ольга Васильевна пили чай, на сей раз с печеньем. Я уселся на свободный стул и принял позу смирения, того, что паче гордости: руки упереть в колени, глаза опустить, слегка покачиваться на стуле. После утреннего наезда я всего лишь подчиненный, и когда начальник изволит терять от любви последние мозги, я должен помахивать хвостом и делать вид, что так и было. Все же в тонкой улыбке одним уголком рта, разумеется, тем, что был повернут к Сазонову, я себе не отказал. Маруся неуверенно сняла левую ногу с правой и положила правую на левую. Хорошо сидим. Воодушевленный успехами, я протянул даме сахарницу, вернее, баночку с сахаром. Она уже хотела принять ее, но тут как раз моему стулу пришло время качнуться назад, и баночка от Маруси уплыла. Марусина рука отдернулась, как от горячего. Замечательно! Мэри всегда любой свой жест быстренько прибирала, если ей казалось, что он не одобрен пространством. Сазонов поерзал немного и, очевидно во искупление утренней вины, завел со мной разговор о наших издательских делах. Советуется, значит. Я мрачно покивал, мол, ладно, забыто, кстати, о последнем переводе (а это как раз Марусин перевод), я тут, извините, ознакомился, может, зря? Ну, если вы и сами меня хотели просить, так мое мнение таково, что перевод, безусловно, по-ученически хорошо сделан, но ведь, пардон, такими длиннющими периодами никто никогда не говорит, кроме преподавателей грамматики в рабочее время. А грамматических ошибок действительно нет и с падежами, кажется, все в порядке. Все это я говорю исключительно Сазонову, на Мэри даже не смотрю. При этом я прекрасно знаю, что этот автор всегда пишет, как Лев Толстой, что это у него, подлеца, стиль такой, при чем же здесь переводчик, и Сазонов тоже это знает, и Маруся, но делается с ней черт-те что! Нога с ноги давно уже убрана, и дама вся как-то оплыла и обмякла, сидит мешком и в некоторых местах даже морщит. А вот это уже возраст, Марусенька! Тут я не виноват. Не успевает Сазонов просветить меня насчет стиля, как я, как бы вспомнив об обиженной переводчице и решив ее приободрить, что ли, пускаюсь в сентиментальные воспоминания о наших детских годах (бледнеет, на носу капельки пота). А потовые железы так просто не запудришь! Это правда характера выступает мутными капельками. Юный Вася, почуяв неладное, бросает идиотскую фразу:

- Может, еще чаю поставить?

Нет ему ответа. Матросов убит, а дзот по-прежнему стреляет. Дурачок Вася! Кто же это добровольно откажется от скандала, пусть и его самого осколком заденет? Они теперь будут меня слушать, даже если занавеска загорится. Дослушают - и только потом побегут тушить. А я уже декламирую оду. Кое-что я, правда, подзабыл за давностью лет и досочиняю на ходу. Вася смотрит на Марусю очень жалостно. Правильно, Васечка, жалостно надо, а не восторженно, как я вчера за тобой заметил. Сазонов в глубоком раздумье разглядывает щербатую чашку, и его кривую ухмылку я пока толковать не берусь. Ольга Васильевна смотрит мне в рот и взвизгивает после каждой строфы. Маруся глядит на сазоновскую чашку так, как будто очень боится, что он ее разобьет. Прямо умоляет чашку: не падай! Нет, конечно, пресловутого рева я не ожидал. Все-таки за один сеанс весь этот глянец не сойдет. Но результат был еще лучше! Сразу после безобидного плагиата "И ты не смоешь всей водой водопровода помады праздничную кровь..." Маруся встала и, что-то такое бормоча, вроде "меня ждут", ринулась вон из комнаты той самой побежкой, той чудесной и неловкой, с отставленными локтями. И ни модельные туфельки, ни умелый макияж, ни персикового цвета платьице-мини ей не помешали.

Вася как-то слишком быстро для своих двадцати двух лет вышел из комнаты. Ольга Васильевна с горящими глазами, насколько могла, интеллигентно поинтересовалась:

- Она что, с тараканами?

Сазонов продолжал изучать чашку и прилегающую часть стола.

- Что же вы не бежите утешать девушку, Алексей Семеныч?

- А это потому, Николай Николаевич, что я - черствый пожилой человек с непригодным для бега сердцем.

По сосредоточенно-тяжелому выражению лица, какое, помню, бывало у матери перед сердечными приступами, я понял, что к бегу он действительно не годен. Но он, оказывается, еще не закончил. С давешней брезгливостью Сазонов заключил:

- А вот вы, Николаша, - Козел с большой буквы.