Читаем Правда и кривда полностью

Конь крушит и крушит копытами замерзшие лужи, брызгает из них водой, а память Поцилуйко брызгает тем, что навеки хотелось бы стереть, выжечь из тела. Если бы на свете, были такие огни… И он снова клянет войну, будто она виновата во всем, и снова, как сети, плетет и разбрасывает мысли, как ему по-настоящему ухватиться за ветви жизни, как вписать в свою биографию если не подвиги, то хотя бы такие поступки, которые могут вынести его на гребень. Разве же его ум не понадобится еще в каком-то деле? Разве его бывшие заслуги хотя бы сяк-так не залатают его растерянности в войну? Разве же не он первым из шкуры лез, разрушая хутора и те дома, что отдалялись от сел. Мороки тогда было с дядьками, а особенно с тетками: то у них не было древесины на новую постройку, а старая еще бы постояла, то новое место не нравилось, то еще что-то выдумывали. Тогда он собственной персоной сел на трактор и поехал к самым ярым. У него недолгий был разговор с ними — бечевой заарканил сруб, крикнул трактористу: «готово», трактор заурчал, напрягся, а хата, как живая, тронулась за ним, скособочилась, ойкнула и развалилась на груду дров. И в этом селе он снес не одно жилище. Правда, тогда кляли его бабы, как проклятого, даже в глаза придурком называли, но план был выполнен с опережением графика. Дядька только припеки, так он и черта сделает, не то что другую хату.

Поцилуйко оглянулся, будто должен был встретиться с прошлым. Но вокруг увидел только наросты землянок и расстегнутое, кое-где огражденное жердями мелкодворье. Около конюшни показалась человеческая фигура. Когда конь поравнялся с нею, она властным движением остановила его.

— Стой! Кто едет?

— Это я, товарищ Дыбенко! — узнал голос деда Евмена и невольно поморщился.

— Кто «я»? — недоверчиво спросил старик.

Поцилуйко соскочил с саней, подошел к старику.

— Добрый вечер, дед Евмен! Разве не узнаете?

— А чего бы я должен тебя узнавать? Показывай документы.

— Какие документы? — возмутился Поцилуйко. — Что с вами, дед?

— Не то, что с вами! — отрезал конюх.

— Неужели не узнали меня, Поцилуйко?

— Поцилуйко? Это того, что до войны был аж секретарем райисполкома?

— Того самого, — не уловил в голосе старика презрения.

— И того самого, который войну пересидел на харчах вдов и сирот?

— Как мог, так и пересиживал, — рассердился Поцилуйко. — Какое вам дело до меня?

— Даже большое, — старик проворно ощупал карманы Поцилуйко. — Оружия, значит, нет?

— Зачем оно вам? — пришел в себя Поцилуйко.

— Чтобы ты часом не стрельнул в старика. Кто же тебя знает, в какого черта ты превратился за войну… Ну-ка, показывай документы.

Поцилуйко зло полез в карман.

— Брони вам хватит?

— Брони? За какие же такие заслуги достал ее?

— Это уже не вашего ума дело.

— Глядите, каким вельможным стал! А не великоват ли у тебя довесок ловкости к уму?

Старик в одну руку взял броню, а второй повел коня к конюшне.

— Куда же вы, дед?

— Документы проверять.

— Я вам посвечу.

— Мне не надо чужого света. Ты уже раз посветил мне.

— Когда же это было?

— Забыл?

— Не помню.

— Ой, врешь, обманщик. А кто мой дом в труху раструсил, не помнишь?

— На то была директива.

— Директива была советская, чтобы людей не обижать, а разрушал ты, как фашист, плюя на людей.

— Я вам таких слов во веки веков не забуду.

— И на меня донос напишешь? — оживился старик. — Напиши, напиши! Бумага все стерпит. А люди не захотят таких свиней терпеть, хотя они и успели броней запастись от войны. От людей никто не выдаст тебе брони.

— Недаром вас элементом называют.

— И таки называют. А на деле элементами выходят такие, как ты.

— Все своей мелкособственнической хаты не можете забыть?

— Вижу, ты как был дураком, так им и остался. Не хаты, а издевательства не могу забыть! Тогда же у меня ни деревца на поленнице, ни копейки за душой не было. Старуха моя только одного просила: проститься с хатой — хотела побелить ее, одеть насмерть, как одевают человека, потому что в том доме мы век прожили. А ты и этого не позволил. Так кто же тебя мог руководителем назначить?

— Нашлись такие, что не имели времени совещаться с вами.

— Теперь, надеюсь, будут совещаться. А мы уже, поломав хребет фашизму, поломаем и броню таких выскребков.

— Бге, так вам и дадут демократию в обе руки! Надейтесь…

На перепалку с конюшни вышли конюхи.

— Ребята, к нам Поцилуйко с броней заехал! — обратился к ним дед Евмен.

— С какой Броней? С новой женой или полюбовницей?

— Вот жеребец! — кто-то возмутился в темноте.

— Да нет, не с Броней, — потряс дед Евмен книжечкой, — ас этой бумажкой, которая освобождает Поцилуйко от войны, от армии, от людей, отгородила бы его гробовая доска.

— Где там, этот пройдоха из гроба вылезет, если учует добрую взятку, — деловито отозвался кто-то из конюхов.

— Слышишь, как народ голосует за тебя? Упал бы, сучий выродок, ты на колени и попросил бы, чтобы простили тебе разную твою мерзопакость. Или, слышишь, давай сделаем так: я рвану твою броню в клочья, а ты завтра рви на фронт?!

— Придите в себя, дед! — испуганно уцепился в руку старика.