Читаем Правда и кривда полностью

— Пусть ни одна не прольется у тебя, — обеими руками поднял ее голову и поцеловал глаза, брови, межбровье.

— Милый мой, милый, — заклекотал ее голос, и она теперь вся стояла перед мужем, как сама любовь.

— Вот так и забыли о новоселье, — полушутя произнес он и взглянул на колокольню.

— Может, по поводу такого исторического события ударить во все колокола? Пусть сходятся к нам люди добрые.

— А чем ты их будешь угощать? — набежала тень на прояснившееся лицо Екатерины.

— Хоть бы буханка или какой-то кусочек сала был на столе.

— Зато картофель есть! А соль какая? Чего печалиться? В лесах это показалось бы роскошеством! Так ударим в колокола? Я умею! Пареньком не раз вызванивал разное. Сам дьяк мне за это уши обрывал, но и хвалил за талант, — Григорий Стратонович на самом деле подошел к дверям колокольни, но Екатерина обхватила его по-мужски крепкими руками.

— Хватит. Иногда ты бываешь как ребенок.

— Вот и разберись, что ты за штучка! — сказал будто с обидой. — То ученым величаешь, то укоряешь детским умом. Когда же ты правду мне говоришь, а когда лукавишь?

— Люблю тебя, — тихо загудела в ответ.

— И сейчас выкрутилась, — провел рукой между плечами, где спина резковатой линией выгибалась к талии. И бедра резковато выделялись у женщины, будто отталкивались от талии, но вся ее фигуру была преисполнена такого своеобразия и женской привлекательности, что мало кто не заглядывался на нее. Григория это радовало, но иногда и бесило, когда чьи-то глаза дольше обычного паслись на фигуре жены.

Когда супруги подошли к землянке, там как раз потух огонек, зато поднялся невероятный шум.

— Что только эти проказники вытворяют!? — встревожилась Екатерина.

— Наверно, в жмурки начали играть, потому что воля: ни меня, ни тебя нет.

Но вскоре в окошках снова мигнул свет, поколебался какую-то минутку и погас.

— Дети, что вы только делаете? — гневно встала на пороге Екатерина.

— А мы ничего, мама, не делали! — сразу же загомонило несколько голосов. — Засветим ночник, а он гаснет, засветим, а он гаснет, потому что из потолочин выбивается ветер и дует на свет, — показали и губами, и коловоротом рук, как ветер задувает плошку.

Екатерина сама засветила лампу, но ветер сразу же нагнул лепестки огня вниз. Женщина молча, с укором, посмотрела на потолок, прикрыла утлый свет рукой, перенесла в другое место. Здесь меньше дуло, и огонек, вздрагивая, начал освещать бледные, но веселые лица детворы и влажное убожество землянки, которая на сегодня считалась чуть ли не роскошью.

— Хорошее имеем жилье, — Григорий Стратонович, скрывая улыбку, серьезно осматривается вокруг. — Даже печь есть, и место за печкой, и лежанка, только хлеба нет на печи. Ну, дети, как вам здесь живется?

— Хорошо, отец! Очень хорошо! Мама даже к картошке вволю хлеба дала! О! — разными голосами закричала со всех углов детвора.

— Вот какая у нас сегодня щедрая мать. Подраться на новом месте еще не успели?

— Успели, только немножко!

— Василий мне подзатыльники дает! Так дайте ему щелкан, — пожаловался малый Степка.

— А чего ты без мамы лезешь к хлебу? Ел же сегодня, как молотильщик! — баском сказал Василий на неразумного братца.

— Сейчас, дети, еще поедите, — погрустневшим, с улыбкой взглядом пересчитала детские головки.

На застеленном свежей полотняной скатертью столе из начищенной гильзы снаряда нежно просматривал пучок сонных, еще запечатанных подснежников и веточка орешника, покрытая уже распухшими сережками. Это были первые весенние цветы. Они сразу напомнили Григорию и детство, и партизанские весны, когда вестники их — подснежники — прорастали между гильзами патронов или стояли в гильзе снаряда в его землянке.

— Вот и дождались весны, — поднял цветы к лицу, вдохнул их свежий земляной запах. — Кто насобирал?

— Я, отец, — отозвалась зеленоглазая, как и мать, Люба. — Это для вас, потому что вы их любите.

— И не побоялась в лес пойти?

— Мы с соседской Ольгой бегали. В озере под берегом щуку увидели, большую-большую, — развела руками. — Глаза у нее были как фасоль. Она чуть ли не к самой кладке подплыла. Там у озера и насобирали цветов.

— Спасибо, дочка, — прижал к себе крепенькую, скуластую десятилетнюю девочку, которая уже три дня не могла нарадоваться своими новыми сапожками и где надо и не надо хвалилась:

— А у меня обновка, отец купил.

Наплыв добрых чувств заполняет душу учителя, когда он чувствует, как доверчиво приникает к нему ребенок. Но на этой светлой радости нет-нет да и отзовется болью холодная капля: к этой бы компании хотя бы еще одно дитя. Но на это пока что не имеет он права.

— Дети, и у меня есть для вас гостинец! Угадаете? — приглушает печальную росу.

— Конфетки? — первым закричал малый Степка.

— Не угадал. Кто дальше? — поощрял Григорий Стратонович, тряся обтрепанным портфелем.

— Булка!

— Где она теперь возьмется? — рассудительно возразил самый старший, одиннадцатилетний Владимир, такой же большеглазый смельчак, каким был его отец.

— Сахар!

— Кислицы!

— Яблоки!

Григорий Стратонович, напустив на лицо таинственное выражение, раскрыл портфель, и в землянке сразу стало тихо.