Читаем Правда и кривда полностью

— Не буряковкой, а сладчайшей абрикосовкой, — поучительно уточнил отец Хрисантий, и на его довольно земное лицо легло выражение комедийной святости. — Абрикосовка — воистину веселит сердца, ее и на благочинном соборе постановили.

— За что же вы, батюшка, сегодня потягивали увеселитель сердца: за крестины или поминки?

— Не угадали — за последнюю сводку Информбюро! — он победно поднял вверх указательный толстенный перст.

— Тогда прощаются грехи ваши.

— Богохульник! — выпалил отец Хрисантий и опустился на парту, прикрыв ее пышными телесами и одеждами. — А ты ведаешь, чадо младоумное, что мой отрок под самым Бреслау сто двадцатидвухмиллиметровым дивизионом командует? То-то и оно! Если бы у него было не духовное, а рабоче-крестьянское соцпроисхождение, он, может, в полковники выскочил бы, и я тогда пил бы только генеральские коньяки!

Такое чистосердечие развеселило Бессмертного и Заднепровского.

— Так отрекитесь, отче Хрисантий, от своего сана, повесьте рясу на огородное чучело, чтобы собственные дети не стыдились вас, — посоветовал Марко.

— Не могу отрешиться от сана, тогда весь мой род перевернется в могиле: он начал поповствовать еще при крепостничестве, это я сам нашел в клировых сведениях, а отец мой был аж отцом-ключарем. Так как же мне прощаться с поповством? Да и лета мои не те, и голос не тот: руководить самодеятельностью не возьмут, а заглядывать в руки детям не хочу, — совсем откровенно заговорил батюшка. — Опасаюсь только, чтобы потом из-за меня чадо мое не уволили из дивизиона, — истинная печаль легла на мясистое лицо попа и на его обвислый огурец носа.

— Кто же его может уволить, когда он в самом аду побывал! — успокоительно сказал Марко.

— Э, не говорите мне: я не сегодня родился на свет. Фортуна — неверная девица. Адам в раю возле самого бога проживал, но прогнали же его даже из рая. Молюсь и за свое чадо, и за все святое воинство.

— И по совместительству пьете?

— И пью, — согласился отец Хрисантий. — Этим христианин и отличается от турка. — Раскачавши тело, он встал с парты, подошел к угарному светильнику, провел над ним рукой и драматически наморщил лоснящийся лоб. — Это невменяемое копчение скоро всех святых в грешников превратит, и не будут люди знать, кому поклоняться. И зачем такие хлопоты святым?.. Грехи, грехи и военная суета, пойду еще благовест почитаю. — Но сначала он, пошатываясь, повернул на клирос, где висел реестр святых с определением, кто из них и в чем помогает грешным мирянам — или в хозяйстве, или в медицине. Там отец Хрисантий чем-то остался недоволен, потому что забубнил, как осенний дождь, прошаркал сапожищами по стертому полу и скрылся в темноте.

Когда заскрипели и громыхнули церковные двери, Григорий Стратонович спросил Марка:

— Как вам наш душеспаситель?

— По-моему, жизнелюб.

— И даже бабник.

— До сих пор?

Григорий Стратонович засмеялся:

— До сих пор. Однажды под хмельком признался, что его грешить заставляет только давняя привычка, а не что-то другое.

— Хорошее имеете соседство. Чего он так поздно приходил? Проверить, как приемыш ведет хозяйство или привела любовь к храму божьему?

— Скореє, любовь к водке. Наверное, где-то немного не допил. А в ризнице у него есть некоторые запасы не только красного вина. Может, воспользуемся ими? Не раз отец Хрисантий соблазнял меня в подходящий час наведаться в его закуток.

— Глядите, еще этот душеспаситель споит вас, — улыбнулся Марко.

— Такое не угрожает мне. Но сегодня можно было бы отметить ваш приезд.

— Спасибо, воздержусь.

— Не употребляете этого зелья?

— Употребляю, но теперь, к сожалению, перешел на наперстки: медицина так обчекрыжила мне внутренности, что там теперь больше души, чем тела… Полуживого выпотрошили, разобрали меня как-то в подземном госпитале, а здесь как ударит артналет и перекалечил чуть ли не всех, кто работал возле меня. Остался я сам и через некоторое время, придя в сознание, сгоряча встал на локти. Нигде никого, только на операционном столе лежат возле меня все мои внутренности и потихоньку паруют. Никогда не думал, что такие они непривлекательные и так их много. Но потом медицина так походила с ножами, что остались рожки да ножки: постарались, чтобы человек меньше хлеба и напитков потреблял.

Григорий Стратонович с сочувствием и увлечением взглянул на Бессмертного:

— Чтобы кто-то так сказал о своем увечье, поверьте, впервые слышу!

— Поверю. А теперь заиграйте, Григорий Стратонович, что-то душевное, печальное.

— Печальное? Почему?

— А в этих песнях, кажется мне, всегда больше души.

— Вы же подтянете?

— Об этом и не просите. Тело мое фашисты здорово покромсали, а дух и голос почти довоенного калибра остались.

— А мой голос, как и молодость, оборвался в турецкой неволе… Слышал, что много знаете песен.

— Какой украинец не знает их? На бесхлебье, или на хлебах, или в хлебах вырастает, а с песней не расстается.

— Это правда, что когда вы вернулись из нехорошего места, то семь дней со своими друзьями выпивали и лишь одни свадебные песни пели?

Марко весело покачал головой:

— И здесь приврали — только четыре дня.

— И только свадебные?