Читаем Правда и кривда полностью

— Оно и видно, с какими делами, — чмыхнула и пренебрежительно взялась в бока женщина.

— Прищемите хоть немного свой язык, потому что кто-то прищемит его. Где же хозяин?

Морозиха притворно вздохнула:

— Он, бедненький, аж своей персональный язык высунул, все рыщет, все выискивает чью-то беду, пока свою не встретит. Тогда и вам как-то икнется, и еще как икнется! Будет раскаяние, да не будет возврата[49].

Поцилуйко нахмурился и ощутил, что испуг зашевелился аж где-то возле живота, придавленного ящиком с маслом.

— Не нравится вышесказанное? Еще и не такое услышите, — из глаз Морозихи щедро посыпались злые искры, и Поцилуйко невольно подумал: не они ли прожгли ее блузку. — Ящик с маслом здесь оставите или назад попрете?

— Чтобы и оно на ваш язык попало? Вот вернется хозяин, тогда с вас масло потечет.

Поцилуйко молча повернулся и начал спускаться вниз. Вечером он подъехал к темному директорскому кабинету. Открыл дверь, включил свет, и он обеспокоил одинокую муху-червивку…

— Куда масло занести? — спросил шофер.

— Куда? — незрячими глазами взглянул на него Поцилуйко. Предрассудок подсказал ему, что в такое время надо не поскупиться на хорошее дело, чтобы подмазать или усыпить беду. — Забери его, Сергей, себе. У тебя же дети…

— Нет, я такими делами пока что не занимался, хоть и имею выводок немалый, — покачал головой шофер.

«Что это — честность или туполобство?» — вспыхнул Поцилуйко и уже решил, что Сергей больше не будет шоферить у него. Но сразу и передумал: не надо с первого дня будить беду, и по возможности спокойнее сказал:

— Тогда завези мне на квартиру.

— Это другое дело.

Когда за окнами заурчала машина, Поцилуйко по диагонали начал мерить кабинет.

В двери кто-то постучал. И снова вздрогнул Поцилуйко. Чего ему так страшно, когда к нему стучат люди? Побеждая страх, он вымученно бодрым голосом говорит:

— Прошу, прошу!

В кабинет вошли лейтенант в форме артиллериста и невысокий блондин в плохоньком пиджачке. Две пары глаз остро скрестились на Поцилуйко, и в них он прочитал свой приговор.

— Кто вы?! Чего вы!? — подловатая душа труса затрясла его тело.

Лейтенант, как тень, в один миг оказался позади Поцилуйко, схвати его за руки и вежливо сказал:

— Спокойно, гражданин Поцилуйко! Вы арестованы…

А блондин обеими руками начал выворачивать карманы новоиспеченного директора. Вот он что-то вынул, и Поцилуйко, наклоняя голову, увидел, как на него ненавистным глазом посмотрела обычная печать…

На следствии Поцилуйко отрицал все обвинения. Почерневший и жалкий, он дрожал и плакал перед следственным Комитета государственной безопасности, снова паскудил доносами честных людей и убивался над судьбой Василины Вакуленко, к которой он имел, как к хрустально чистому человеку, большое уважение и даже любил ее. Кто только так тяжело мог обидеть его? Он просит очной ставки с оговорщиком…

И сегодня снова началось с того же.

— Значит, не вы выдали Василину Вакуленко полиции? — спокойно допытывался следователь, но даже Поцилуйко видел, что за этим спокойствием клекотало негодование.

— Я чистосердечно все говорил, поверьте мне, только искренне. Образ Василины Вакуленко — это моя святыня: она же спасла меня… — начал долго разглагольствовать Поцилуйко, еще надеясь выскочить на сухое. — Если бы только она была жива, все недоразумения развеялись бы туманом.

— Вы так думаете? — остро спросил следователь, поднял телефонную трубку, что-то тихо сказал.

— Здесь и думать не над чем и спасла она меня раз, спасла бы и второй раз.

В двери постучали.

— Заходите! — крикнул следователь.

Дверь медленно приотворились, Поцилуйко оглянулся и задрожал от ужаса: как в тумане, он увидел Василину Вакуленко. Ему показалось, что от нее даже повеяло благоуханием осенней калины. Но сейчас не прекрасная женская жал остинка, а презрение и отвращение шевелились вокруг рта вдовы.

— Ты!? — так же вырвалось у него, как и тогда в осенний вечер, когда он увидел ее распятое платье, которое срывал с металлических прищепок холодный ветер.

Василина отвела суженный взгляд от Поцилуйко, горделивой походкой подошла к столу следователя и коротко рассказала, как она попала в лапища гестапо, а потом в концлагерь.

— Она оговаривает меня, товарищ следователь! Кто-то ввел ее в тяжелое заблуждение! — завопил не своим голосом Поцилуйко. — Василина, вы же добрый и справедливый человек. Зачем вам топить меня, невинного? Кто вам такого наговорил, наврал на меня?

— Сам Крижак! — как молотом, бьет по голове Поцилуйко. Он вздрагивает, но и теперь стоит на своем.

— Крижак? Он же провокатор. Он провоцировал вас. Это все кривда!..

— Нет, это правда, которой кое-кто никогда не жил. Вот пусть он пожинает свое, кривдой порожденную жатву, — безжалостно посмотрела на него вдова и гордо вышла из кабинета следователя.