Но как-то обошлось без нее. О второй ревизии не вспомнил ни Борисенко, ни сам Бессмертный, и это уменьшило боли Безбородько: ему не придется продавать с торгов свой дворец. И зачем он его преждевременно вымахал таким? Это можно было сделать и через год-два.

Марко говорил коротко и в своем выступлении даже не вспомнил фамилии своего предшественника, чем удивил и людей, и самого Безбородько.

«Таки почему-то опасается меня», — по-своему понял это Безбородько.

— Каким бы ни был председатель колхоза, без вас, люди, без ваших рук, душевности и великодушия он погоды не сделает. Только в ладу с вами он будет хозяином, без вас — приказчиком. А земля приказчиков не любит, хоть им и перепадает больше ее даров, чем истинным земледельцам. Но горек и хлеб, и мед такого приказчика.

— Безбородько не кривила эта горечь, — отозвался кто-то сзади, и смех закачал человеческими головами.

Но и после этого Марко не вспомнил своего предшественника.

— Я не хочу есть хлеб и мед, что оторваны от вашего рта, потому что тогда и мед станет ядом. Если будет ваша большая поддержка, я надеюсь, обещаю, что уже в этом году у каждой вдовы и сироты будет хлеб на столе.

— Мы, Трофимович, не пожалеем ни кончиков пальцев, ни ручек, лишь бы только нас не забывали после жатвы, потому что помнят нас только до жатвы, — жалобно прозвучал голос вдовы Софии Кушниренчихи.

— Не забудем, тетка София. Сейчас нам очень тяжело, — продолжал Марко. — Тяжело и государству. Но мы все радуемся, что уже наш воин одной ногой стоит на пороге победы. Эту победу ковал и ваш святой хлеб. Государства, народы никогда не забудут вашего трудного хлеба. Нелегким он будет и в этом году: у нас даже семян не хватает, нечем пахать землю. Не один день лопаты, горели бы они ясным огнем, будут выдавливать мозоли на женских и девичьих руках. Но любой ценой мы должны обработать землю до последнего лоскута. Так и начнем расти, трудно, но крепко. И если мы будем одной семьей, то в этом году к нам придет хлеб, а через два-три года — истинное благосостояние. Через два-три года настоящей, как я думаю, работы будем только вспоминать и удивляться: неужели мы были еще в тысяча девятьсот сорок пятом году такими голодными и бедными. Так пусть с нашей большой победой над фашизмом, над несправедливостью скорее приходит победа над бедностью!

Последние слова Марка утонули в дружных аплодисментах.

Он ощущал, что люди верят ему, но ощущал также, что Борисенко что-то не понравилось в его выступлении: это видно было по его темных с голубоватыми белками глазах. Но что именно не нравилось ему?

XXV

После заседания новоизбранного правления Борисенко с Бессмертным последними вышли на улицу.

Над землей слегка дрожало и сеялось мглистое серебро лунной ночи, а на земле тени облачков цеплялись за тени осокорей. Прямо на дальние поля Млечный Путь с обеих рукавов высеивал свое зерно и клубился звездным туманом. Бездонность фиалкового неба подчеркивала совершенную завершенность и ночи, и тишины, в которой то всхлипывал, то причмокивал, как грудной ребенок на груди матери, то сердился на кого-то, то урчал невидимый ручей. Что-то ласковое и первозданно чистое было в его неровном голосе, в оттенках девичьей мягкости и мальчишеского упорства.

— Красота какая! — поднял голову к небу Борисенко. — Только бы любоваться ею или песни напевать, если бы война не так обидела землю и людей. Садитесь, Марко Трофимович, подвезу к вашей землянке.

— Что землянка! Везите лучше в поле, хоть посмотрю, как оно дышит.

— Взглянем, как оно дышит! — одобрительно улыбнулся. — Уже что-то примеряете?

— Да прикидывать — прикидываю, только толку мало, — вздохнулось Марку.

— Что беспокоит?

— Больше всего — сев. Чем только землю вспахать? Сколько под перелогами лежать ей?

— Скольких людей мучает сейчас этот вопрос! Только подумать: на Украине снова появились перелоги и те травы, что не растут на пахотной земле… И ничем я сейчас не могу утешить вас. Выкручивайтесь, как умеете. Пока что и государство не в силе помочь вам. Тяжело ему.

— Ох, и тяжело, — вздохнул Марко, садясь в машину. — А пройдет ведь не так много времени — и все окажется в прошлом, как сон. Жизнь всюду возьмет верх, и тогда люди начнут удивляться, как мы в огне горели и не сгорели, как в земле жили и не плесенью, а соками ее взялись, как выпрямились, как после всех руин и пожарищ цветом зацвели.

— Вам, Марко Трофимович, в эту ночь надо было бы стихи писать, — Борисенко, выезжая на дорогу, осторожно запетлял между осокорями.

— Я их таки писал прошлой ночью.

— В самом деле? Какая тема?

— Насущная: что нам сможет дать гектар баклажан, огурцов и лука. Как вам такие стихи?

— На данном этапе удовлетворяют. Почему сразу за баклажаны и лук взялись?

— Овощи — это деньги сверху, а глубинных мы пока что не можем зачерпнуть, есть только нашейные — долги. И снимать их будут овощами женские руки.

— Лопатой и сапкой? — аж губу прикусил Иван Артемович.

— Да, лопатой, сапкой, мозолями и даже новыми морщинами. Этот год нелегким будет для нас всех, а больше всего — для женщин. Очень обижаем их.