Читаем Правда и кривда полностью

— Что, не спросив брода, посватал вас на председателя колхоза?

— От этого сватанья еще далеко до свадьбы, — улыбнулся Марко.

— Однако же не откажетесь от него? — пытливо взглянул на Бессмертного: кто его знает, что он может отчебучить и какие мысли крутятся в этой завзятой голове. — Не откажетесь?

— Отказаться легко, но кому-то же надо браться за тяжелое — за хозяйствование.

— Ого, вы будто хвалиться начинаете? — удивился Борисенко.

— Почему не хвалиться, идя на такую свадьбу: вместо каравая — сразу бери в одну руку двести сорок тысяч долгов, а в другую — треть земли, пролежавшей под перелогом. Есть где разгуляться… Еще сегодня эти грехи висят на Безбородько, а завтра они будут уже моими. И вы первый будете говорить об этом на всех совещаниях и будете ругать меня, будто бы их взлелеял только я.

— И ведь буду! А как же иначе? — изумленно посмотрел на Бессмертного. — Сын, не получивший наследства от отца, все равно называется его наследством.

— Спасибо, утешили таким наследством.

— А вы боитесь?

— Наше, крестьянское, дело всегда боязливое.

— Снова философия?

— Нет, правда. Разве, когда я бросаю сегодня в землю зерно, не дрожу, что будет завтра? Уже с этого часа начинаю бояться суховея и засухи, града и ветра и разной нечисти. Так и несешь все время в груди и большие опасения, и большие надежды.

— Безбородько не это носил в груди. Что скажете о нем?

— Да разве вы его не раскусили? — даже теперь не захотел оговаривать своего соперника.

— Значит, не совсем. Сегодня он раскрылся во всем блеске. И думается мне так: обычный человек имеет в сердце два предсердия и два поджелудочка, а у Безбородько все стало желудочками.

— Много еще есть у нас таких желудочных председателей, и кое-кого они удовлетворяют.

— Ваше «кое-кого» означает Киселя?

— Хотя бы и его, спорить не буду.

— Вы давно успели заесться с ним?

— Как увиделись, так и заелись, — с ходу, можно сказать.

Борисенко не улыбнулся, но лицо его так ожило, будто его изнутри подмывала усмешка.

— Быстро это у вас, Марко Трофимович, делается, очень быстро, по-партизански. Не сошлись характерами?

— И едва ли сойдемся. Так и начнется мое председательство, если вы за дорогу не измените своей задумки, — и присматривается, как далеко в поле работает одинокий, еще невидимый трактор — только подвижная игра света говорит об этом. «Вот что мне сейчас более всего нужно», — думает уже как председатель колхоза.

— Очень вы сегодня рассердились на Киселя?

Бессмертный изучающее посмотрел на Борисенко, неожиданно нашел в его взгляде что-то доброе и печальное. «Видать, не такой ты, человече, грозный, как кажется с первого взгляда».

— Нет, Иван Артемович, может, и сердился бы на Киселя, да честь на себя кладу. Я просто презираю его, весь род и всю родословную его.

— Вон как! У вас даже до родословной дошло!? — Борисенко уменьшил скорость. — За какой же родословный корешок вы ухватились?

— И это скажу, а вы уж подумайте, следует ли меня выбирать председателем, потому что мира с Киселем у нас не будет ни на людях, ни в поле. Когда я вижу настоящего руководителя — у меня раскрывается сердце, когда я встречаюсь с каким-то киселем — сердце мое щемит, как перед болезнью… Когда-нибудь ученые люди или писатели в своих книгах напишут, как село сразу после Октября свято верило каждому начальнику, потому что усматривало в них не обычных людей, а цвет революции. Но со временем начальников с потребностью, как в газетах пишут, роста и без таких потребностей становилось больше и больше, и не все лучшее прибивалось к нашему берегу и прыщами выскакивало на разных должностях и в канцеляриях. Прибились и кисели — не заслугами, не работой, а крученой ловкостью и проходимостью своей. Большого ума им, очевидно, ни родная мать, ни баба-повитуха не положили куда надо, а сами они, кисели, не очень старались на него ни за книгами, ни за работой. А быть же они хотели только на виду, держаться только сверху. Вот, чтобы дольше удержаться, и начали они не сходиться, а расходиться с людьми, стращать их, раскидываться их годами, их судьбой. Это вышло у киселей, это понравилось им, и они уже не говорят с людьми, а вправляют им мозги, снимают с них стружку, пропесочивают их и все что-то пришивают. Кисели даже успели уверовать, что не любовь, а их угрозы выращивают идеи в голове и хлеб на полях. А на самом деле вырастили они больше человеческих трагедий, чем их должно быть на земле. За это киселей прилюдно надо, ну, хотя бы со всех должностей снимать, как расхитителей большой людской веры и сокровищ революции.

— Не так от них легко избавиться, — задумчиво сказал Борисенко и повернул в поле к одинокому трактору.

В голубом туманному отсвете фар покачивалась свежая пашня, и даже теперь было видно, как глянцево поблескивали жирные долинные ломти. Молодой улыбчивый тракторист остановил машину, соскочил на землю и радостно поздоровался с секретарем райкома и Бессмертным.

— Где же ты, Ярослав, горючего достал? — с надеждой спросил Борисенко. — Неужели подвезли вечером?