Читаем Поцелуй победителя полностью

— Но что же на самом деле произошло? Ты говоришь о матери и ребёнке?

Он расчесал пятерней волосы и потёр основанием ладони лоб.

— Недоразумение.

— Что ты помазанник божий? — До Кестрел доходили слухи.

— Нет. Это правда.

Она уставилась на него во все глаза.

— Но мне кажется, та мать бы не обрадовалась, узнай, о каком боге идёт речь. — Он взглянул на девушку, на её лице отобразилось удивление. — Мои двадцатые именины пришлись на зимнее солнцестояние. — Начало нового геранского года. — Но я старше. Валорианцы по-другому ведут отсчёт времени. Я родился почти два полных сезона назад. Мама ждала, чтобы дать мне имя. Это было её право, жрецы не возражали. Именины означают не только праздник для ребенка, но и восстановление матери. Женщины восстанавливаются по-разному, поэтому мать решает, когда это произойдет. Но в тот год, каждая новоиспеченная мать нашла повод, чтобы не давать имя своим детям, пока тем не исполнится год. Тебе же известно, не так ли, как мы умеем выжидать? Каждый год принадлежит одному богу, а их в пантеоне сотня, сотня лет отмеряет эпоху. Раз в сотню лет год проходит под правлением определенного бога. Мой год (год моего рождения) принадлежит богу смерти.

— Арин, — проговорила она медленно, видя его обеспокоенность, — ты думаешь, что проклят?

Он покачал головой.

— Твоя мама нарекла тебя в следующем после рождения году. Значит, это и есть твой год, не так ли? Геранцы празднуют именины, а не день рождения. А значит, и не важно, когда ты родился.

— Важно.

— Почему?

— Из всей семьи выжил только я. И на то есть причина.

— Арин…

— Я тогда не знал, что был отмечен.

— Арин, единственная причина всего пережитого тобой — это мой отец-монстр и его жажда покорить эту страну.

— Всё не так просто. Я мысленно слышу бога смерти. Он даёт мне советы, утешает.

Кестрел не знала, во что верить.

— Я не знаю, что означает его благословение, — сказал Арин. — Понимаешь? Когда я вспоминаю обо всем случившемся со мной, о том, что содеял… Что делаю… Его благосклонность — тяжёлая ноша.

— Может быть, ты принимаешь его голос за собственный? — мягко спросила она. — Просто ты его не узнал.

Он не ответил.

Ей не понравилась его уверенность, что смерть пометила его. Его страх… и его радость по этому поводу тревожили её. В глубине его глаз притаилась неведомая ей удовлетворенность.

— Не исключено, что ты даже не осознаешь этого.

— Я принадлежу ему. Я это знаю.

— И младенец в деревне?

Арин поморщился.

— Грешно было отказывать матери. Я бы не смог. Ты понимаешь, да? Я должен был рассказать ей, но если бы я это сделал, и она отступилась со своей просьбой, это могло бы привлечь внимание бога, и что бы он сделал тогда? Если бы она знала, что это бог смерти, то никогда бы не попросила благословения.

Кестрел попыталась отодвинуть в сторону его глубинное понимание причин и следствий. Эта тонкая материя находилось вне её понимания. Как и опасность, действующая на капризы непредсказуемого божества.

— Мать знала, чьё благословение она просит, — сказала она. — Не так уж сложно угадать твой возраст, плюс-минус год. Что за бог заправляет годом твоих именин?

— Портной.

Она посмотрела на него искоса, а потом рассмеялась.

Он чуть улыбнулся и произнес:

— Не стоит смеяться.

Кестрел рассмеялась сильнее.

— Вообще-то, я неплохо шью.

— Возможно. Но по твоему внешнему виду не скажешь, что тебя выбрал бог шитья. Мать того мальчика знала, о чём просит.

Ветер перебирал листьями. Вокруг них двигались и складывались в причудливые узоры тени.

У Кестрел ком встал в горле ещё до того, как она поняла, что хотела сказать.

— А ты смог бы поступить так же, как твоя мама? Смог бы отложить наречение своего ребёнка в пользу одного или другого бога?

Какое-то время было тихо.

— Моего ребёнка. — Арин пробовал слова на вкус, исследовал их. Она услышала в его голосе то, что видела на его лице в деревне, когда он держал малыша.

Кестрел взглянула на дерево. Просто дерево. Лист, просто лист. Некоторые вещи такие, какие есть, никакого второго смысла. Не то что бог, оказывающий своё влияние на все и вся, или разговор, у которого довольно часто бывает подтекст, невысказанный вслух.

Её сердце вновь забилось часто-часто.

— Это не мне решать, — вымолвил он, наконец. — Это будет решать жена.

Они встретились взглядами. Он прикоснулся к её горячей щеке.

Дерево было не деревом. Листок не листком. Она поняла то, что он не произнес вслух.

Она поднялась.

— Пойдём, здесь такой удивительный ручей. Не хочешь испить? У твоей лошади куда больше здравого смысла. — Улыбка. Поддразнивание… робость, вновь обретённое чувство безопасности проявлялось в робости. Она протянула руку.

Он принял её.

* * *