Читаем Поцелуй небес полностью

— Тони, я напишу много стихов о Шерри и об этом вечере, — сказал он, поддержав спрыгивающую с лошади девушку. — О том, как горели на солнце твои волосы… Вначале мне показалось, что ты зря сменила цвет. Но теперь… Жан-Поль дотронулся до лежащей на плече пряди. — Теперь ты стала еще лучше. Виктория отпрянула и покосилась на него почти враждебно. «Нет, это невозможно — он видит не меня. Он видит Тони!»

— Ну что ты? Такие глазищи, как у Гамлета, заметившего на стене замки тень отца. Тони, Тони! — позвал Жан-Поль, сжав ее плечи. — Проснись же! Ты куда-то исчезаешь… Вот возьми, я сегодня рано проснулся… и не мог не писать. Стихи, конечно, никуда не годятся, зато честные. — Он протянул Виктории листок из записной книжки.

Поздно вечером с Остину зашла Виктории.

— Я не могу больше, папа. Это все так ужасно! — она расплакалась и Остин, который раз за эти месяцы, выполняя обязанности утешителя дам, потянулся за носовым платком.

— Что случилось, девочка? Он догадался?

— Хуже! Он влюбился. Но не в меня — в Антонию, — она перестала плакать и в порыве самоотречения добавила: — Надо рассказать Жан-Полю правду. Я всего лишь мираж… Я не имею права пользоваться тем, что предназначено другой.

15

— Господи, девочка моя, Карменсита! Наконец-то я добрался до тебя! Шнайдер стоял на коленях у постели Антонии. Темно-зеленая, плотно задернутая штора не пропускает свет полуденного июльского солнца. В скромной комнате стоит запах лекарств, к которому примешивался, начиная побеждать, аромат принесенных Артуром роз. Целая охапка бархатистых темно-пурпурных цветов разбросана по одеялу, свалена на ковре у кровати. Шнайдер измучился, ожидая разрешения навестить Антонию и вот мадам Алиса, вернувшись от дочери, сообщила: «Поезжайте, Артур, Антония ждет вас.» «Ждет!» Как он боялся, что Тони сочтет его работу с «дублершей» изменой, отказавшись от его дружбы и защиты… И вот она смотрела ласково и почти весело.

— Не волнуйся, Артур, у меня была лишь маленькая простуда. Йохим здесь всех очень запугал и они чрезмерно пекутся обо мне. Уже три дня носят еду в постель и даже сама матушка зачастила… — она усмехнулась. Впрочем, еда препротивная и матушка тоже.

— Выглядишь ты отлично, а живота еще совсем не видно. — Шнайдер не лукавил, Антония действительно посвежела и вот так, под одеялом казалась совершенно прежней.

— Ну а теперь? — она встала и натянула на животе тонкую рубашку. Каково? Уже лишних пять килограммов.

— Очаровательный животик. Жаль, что тебе нельзя сниматься на рекламу для будущих мам: после такой агитации деторождаемость в Европе сильно бы возросла.

— А я вот что-то никак не проникнусь пафосом своего бессмысленного подвига. Все вокруг твердят, что постепенно должны пробуждаться материнские инстинкты. У меня же все больше проявляется сознание совершенной глупости… И что ужасно — сделать теперь ничего нельзя — поздно. Антонию все больше угнетала мысль о допущенной ошибке. И чем больше окружающие, а в том числе и родители, умилялись ее положением будущей матери, тем невыносимей казалась взваленная обуза. Нет, увы, это роль не для нее. К тому же ощущение оторванности от мира, заброшенность, одиночество. Хорошо вынашивать живот рядышком с любящим супругом, мечтая о малыше и супружеских радостях. И зная, что ребенок еще крепче соединит тебя с любимым. А где же он, ее любимый? Не горько ли, не обидно до слез, что «женщина-мечта» вожделенная миллионами Тони Браун, ни кем не любима по-настоящему и нет никого, кому бы она желала подарить свое сердце. Воспоминания об Асторе остались где-то на дне памяти, как не слишком интересная не дочитанная книжка. Уорни? Это имя заставило Антонию пылать бессильным негодованием, которое можно было утолить только одним способом — местью. Она изобретала различные варианты мщения, придумывая сюжеты, в финале которых Лиффи оставался поверженным, униженным, раздавленным… Хорошо бы, если умирая от ее руки, он понял, что делает это с радостью, потому что безумно любит ее. Только ее! Антония чувствовала, что вместе с увеличивающимся животом, в ней растет и крепнет злость, словно зачала она свое дитя от какого-то колченогого фавна. И становилось страшно — ведьмовское клеймо пылало жаром — а вдруг и вправду, она принадлежит потусторонним силам? Антония не выносила присутствия матушки Стефании, сверлящей ее столь пристальным взглядом, будто на лбу девушки проступала печать сатаны. И боялась войти в храм. А если тревожно ухнет колокол или ворвется в церковь холодный ветер, разом загасив все свечи?

— Артур, мне страшно. В этих святых местах меня преследует чувство инородности… Будто я не имею права находиться здесь. Будто и вправду ведьма! Шнайдер расхохотался: