Читаем Потоп полностью

– Ты не веришь этому, ибо сам честен, – возразил король, – но у нас письма есть и свидетельства. Черной неблагодарностью отплатили нам Радзивиллы за благодеяния, которыми мы осыпали их; но хоть и предатель Богуслав, а пробудилась в нем совесть, и он не только не пожелал покуситься на нашу жизнь, но и первый донес нам о том, что на нас готовится умысел.

– Какой умысел? – воскликнул в изумлении Кмициц.

– Он донес нам, – отвечал король, – что сыскался предатель, который за сотню дукатов предложил ему похитить нас и живым или мертвым доставить шведам.

Все затрепетали при этих словах, а Кмициц насилу выговорил:

– Кто это был? Кто это был?

– Некий Кмициц, – ответил король.

Кровь бросилась в голову пану Анджею, в глазах у него помутилось, сжав руками виски, он ужасным, неистовым голосом крикнул:

– Это ложь! Князь Богуслав лжет, как пес! Милостивый король, государь мой, не верь этому изменнику! Он с умыслом сделал это, чтобы опозорить своего врага, а тебя устрашить, Государь! Изменник он! Кмициц не решился бы на такое!

Ноги подкосились у пана Анджея, он пошатнулся. Силы оставили его, изнуренного осадой, ослабевшего после взрыва кулеврины и пытки, которой подверг его Куклиновский, и он без памяти повалился к ногам короля.

Его подняли, и королевский лекарь стал в соседнем покое приводить его в чувство. В толпе сановников понять не могли, отчего слова короля так поразили молодого шляхтича.

– То ли честен он так, что сама мерзость поступка сокрушила его, то ли родич он Кмицицу, – заметил краковский каштелян.

– Надо бы его расспросить, – прибавил канцлер Корыцинский. – Они там в Литве все в родстве между собою, как и мы в Короне.

– Государь! – обратился к Яну Казимиру Тизенгауз. – Я ничего дурного не хочу сказать об этом шляхтиче, избави Бог! Но не надо слишком ему доверять. Это верно, что он служил в Ченстохове, бок у него обожжен, чего монахи не могли сделать, ибо, будучи слугами Господними, они должны быть милосердны к пленникам и даже к предателям. Но не выходит у меня из головы одна мысль, и не дает мне она поверить ему до конца. Встречал я его когда-то в Литве еще мальчишкой, то ли на сеймике, то ли на масленичном гулянье, не помню…

– Ну и что из этого? – спросил король.

– Все мне сдается, что не Бабиничем его звали.

– Не говори глупостей! – прервал его король. – Ты молод и рассеян, просто мог все перепутать. Бабинич он или не Бабинич, почему же мне не верить ему? Искренность и прямодушие читаю я в его лице, а сердце у него, видно, золотое. Да я бы самому себе перестал верить, когда бы не поверил солдату, что кровь проливал за нас и отчизну.

– Он более достоин доверия, нежели письмо князя Богуслава, – сказала королева. – Примите во внимание, любезные сенаторы, что в письме нет, может, ни слова правды. Биржанским Радзивиллам, наверно, очень желалось, чтобы мы совсем пали духом, а князь Богуслав, может статься, врага хотел погубить, да и лазейку оставить себе на случай перемены судьбы.

– Когда бы не привык я к тому, что устами твоими, милостивая королева, сама мудрость глаголет, – произнес примас, – я бы удивился проницательности сих слов, достойных самого искушенного державного мужа.

– «…curasque gerens, animosque viriles…»[137] – прервал его вполголоса ксендз Выджга.

Воодушевленная этими словами, королева поднялась с кресла и такую сказала речь: