На минуту воцарилось молчание.

– Так вы у Куклиновского служили? – снова спросил Кмициц.

– Да, но мы думали, что коль будем поблизости, так и святым отцам, и твоей милости сможем послужить. Мы против крепости не боролись, избави Бог! И жалованья не брали, разве что при шведах найдем.

– Как так при шведах?

– Мы ведь и за стенами монастыря хотели служить Богородице… вот и ездили по ночам вокруг стана, а случалось, и днем, как Бог даст, ну а попадался когда швед один, мы его и… того… Всех скорбящих радость!.. Мы его и того…

– Лупили! – закончили Косьма и Дамиан.

Кмициц улыбнулся.

– Хорошие же слуги были у Куклиновского! – сказал он. – А он-то знал об этом?

– Дознавались там, доискивались… он-то знал и велел нам – ну не вор ли! – платить ему по талеру с головы. Иначе выдать грозился… Этакий разбойник! Бедных людей обижал! Мы тебе остались верны, пан полковник. Ну что это за служба была! Ведь ты, пан полковник, свое нам отдашь, а он с нас по талеру с головы, это за наши труды-то, за нашу работу! Да ну его совсем!

– Щедро вознагражу я вас за то, что вы сделали! – ответил Кмициц. – Не ждал я этого от вас.

Но тут далекий гром пальбы прервал его слова. Видно, шведы открыли огонь с первым же проблеском зари. Через минуту пальба стала сильней. Кмициц придержал коня: ему казалось, что он различает голоса крепостных и шведских пушек; он сжал кулак и погрозил в сторону вражеского стана:

– Стреляйте, стреляйте! Где ваша самая большая кулеврина?!

Глава XIX

Взрыв крупной кулеврины совсем удручил Миллера, все надежды возлагал он на это орудие. И пехота уже готова была пойти на приступ, и лестницы приготовлены, и горы фашин, а теперь надо было оставить всякое помышление о приступе.

Попытки взорвать монастырь с помощью подкопа тоже кончились ничем. Правда, пригнанные из Олькуша рудокопы долбили скалу, подбираясь наискось под монастырь; но работа продвигалась медленно. Несмотря на все предосторожности, рудокопов разили монастырские ядра, земля кругом была усеяна трупами, и люди работали неохотно. А многие предпочитали смерть, только бы не стать виновниками гибели святыни.

Миллер чувствовал, что сопротивление растет с каждым днем: войско и без того пало духом, а от морозов теряло последние остатки мужества; день ото дня в его рядах ширилось смятение и росла уверенность в том, что не в силах человеческих покорить эту святыню.

В конце концов Миллер и сам начал терять надежду, а после взрыва кулеврины просто пришел в отчаяние. Им овладело чувство полного бессилия и беспомощности.

На следующий день, рано утром, он созвал совет, но, видно, только затем, чтобы сами офицеры сказали, что надо отступать.

Офицеры стали собираться, утомленные все, угрюмые. Глаза у них не горели уже надеждой и воинственной отвагой. Молча сели они за стол в просторном и холодном покое; лица их мгновенно заслонил пар из уст, и глядели они из-за него, словно из-за тучи. Все чувствовали усталость и изнеможение, и каждый говорил себе в душе, что нечего ему посоветовать, разве только такое, что лучше не соваться вперед со своими мыслями. Все ждали, что скажет Миллер, он же первым делом распорядился принести побольше гретого вина, надеясь, что оно развяжет языки, и он скорее выведает у этих молчаливых людей их истинные мысли, услышит от них, что надо отступать.

Решив наконец, что вино уже оказало свое действие, он обратился к офицерам со следующими словами:

– Вы заметили, господа, что на совет не явились польские полковники, хотя я всем послал вызов?

– Да вы, генерал, верно, знаете, что польские солдаты во время рыбной ловли нашли монастырское серебро и передрались из-за него с нашими солдатами. Человек двадцать зарублено насмерть.

– Знаю. Часть серебра, притом большую, я вырвал у них из рук. Оно тут, у меня, я вот раздумываю, что с ним делать.

– Полковники потому, наверно, и сердятся. Они говорят, что, раз поляки нашли серебро, оно принадлежит полякам.

– Вот так резон! – воскликнул Вжещович.

– А по-моему, есть в том резон, – вмешался в разговор Садовский, – и когда бы, граф, вы нашли серебро, думаю, тоже не сочли бы нужным делиться не то что с поляками, но даже со мною, хоть я и чех.

– Прежде всего я не разделяю ваших добрых чувств к врагам нашего короля, – мрачно отрезал Вжещович.

– Но по вашей милости мы принуждены разделять с вами стыд и позор, которые пали на нас оттого, что мы бессильны покорить эту крепость, куда вы изволили нас привести.

– Так вы, стало быть, потеряли уже всякую надежду?

– А у вас она еще осталась? Что ж, разделите ее с нами!

– Вы угадали, и знайте, что господа офицеры охотнее разделят со мною мою надежду, нежели с вами ваш страх.

– Уж не хотите ли вы сказать, что я трус?

– Я не смею думать, что храбрости у вас больше, нежели вы сами изволили выказать.

– Я же смею думать, что у вас ее меньше, нежели вы силитесь выказать.