— Что вам за дело, ваше сиятельство? А то, что он вас сошьет, как два полотнища! Понимаете, ваше сиятельство? А так как он мастер плохой, да к тому же к цеху не приписан, то вас легко будет распороть… Понимаете, князь? Цех признает его шитье недействительным, и никакого шума, никакого крика не будет. Мастеру можно будет потом шею свернуть… А вы, ваше сиятельство, всем и каждому будете говорить, что вас обманули! Понимаете? А до этого: «плодитесь и размножайтесь»! Я первый вас благословляю!

— Понимаю и не понимаю! — сказал князь. — Черт возьми! Прекрасно понимаю! Сакович! Ты, должно быть, с зубами родился! И не уйти тебе от плахи!.. Ну, ну, пане староста! Но успокойся, пока я жив, у тебя волос с головы не спадет, и награда не минует… Стало быть, я…

— Вы можете торжественно просить руки панны Биллевич у нее и у мечника. Если вам откажут, то прикажите с меня кожу содрать! Они могли ощетиниться против Радзивилла, когда ему захотелось поиграть с панной, но раз Радзивилл задумал жениться, мигом шерсть шелковой станет! Вам только придется сказать мечнику и панне, что так как король шведский и курфюрст сватают вам княжну бипонскую, то свадьба должна остаться в тайне, пока не будет заключен мир. Впрочем, брачный договор можно написать как угодно. Все равно он не будет признан ни одной церковью. Ну, что же?

Богуслав молчал, и только на лице его выступили лихорадочные пятна.

— Теперь времени нет, — произнес он, помолчав, — через три дня я должен идти на Сапегу.

— Вот и прекрасно! Если бы было времени больше, то труднее было бы подыскать подходящие оправдания. Только недостатком времени вы объясните, ваше сиятельство, что венчать будет первый попавшийся поп, как всегда в экстренных случаях. Они сами подумают: «Наскоро все, потому что иначе нельзя». Она девушка отважная, и вы можете тоже взять ее с собой в поход. Если вас даже разобьет Сапега, все же вы наполовину будете победителем!

— Ладно! Ладно! — сказал князь.

Но в ту минуту с ним случился первый припадок; челюсти у него сжались, и он не мог произнести ни слова. Он весь похолодел, а потом его стало подбрасывать, и он метался, точно рыба, вынутая из воды. Но прежде чем испуганный Сакович успел привести медика, припадок окончился.

XVII

На следующий день после разговора с Саковичем князь Богуслав отправился к мечнику россиенскому.

— Пане мечник и мой благодетель, — сказал он, — я очень провинился перед вами в последний раз, так как позволил себе вспылить, забыв о том, что говорю с гостем. Я виноват, и моя вина тем тяжелее, что я обидел человека, известного своей преданностью дому Радзивиллов; но я пришел просить прощения. Вы давно знаете Радзивиллов, знаете, что мы не очень любим просить прощения, но так как я обидел почтенного и старого человека, то, невзирая на мое достоинство и сан, прихожу с повинной. А вы, как старый друг нашего дома, верю, подадите мне руку!

Сказав это, он протянул руку, а мечник, в душе которого уже остыл прежний гнев, не посмел отказать и подал руку, хоть и не спеша.

— Ваше сиятельство, — сказал он, — верните нам свободу, это будет лучшим удовлетворением!

— Вы свободны и можете ехать хоть сегодня!

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — с удивлением ответил мечник.

— Но ставлю одно условие и молю Бога, чтобы вы его приняли.

— Какое? — со страхом спросил мечник.

— Чтобы вы захотели выслушать терпеливо то, что я вам скажу.

— Если так, я буду слушать хоть до вечера!

— Ответьте не сразу, а через час или два.

— Видит Бог, что, если вы вернете нам свободу, я ничего, кроме мира, не хочу!

— Я верну вам свободу, ваць-пане, только не знаю, захотите ли вы ею воспользоваться и будете ли торопиться уехать от меня. Мне было бы приятно, если бы вы считали своим мой дом и все Тауроги… Теперь слушайте! Вы знаете, ваць-пане, почему я не хотел, чтобы панна Биллевич уехала? Потому что я догадался, что вы попросту хотите бежать от меня, а так как я влюбился в вашу племянницу и готов каждый день переплывать Геллеспонт, чтобы только видеть ее, как в древности Леандр, чтобы видеть Геру…

Мечник покраснел в одну минуту:

— Как вы осмеливаетесь говорить мне это?

— Именно вам, мой благодетель, мой величайший благодетель!

— Мосци-князь, ищите счастья у ваших крепостных девок, но шляхтянки не трогайте! Вы можете арестовать ее, посадить в подземелье, но опозорить ее вы не смеете!

— Опозорить я не смею, но ведь могу же я поклониться старому Биллевичу и сказать ему: послушайте, отец, отдайте мне вашу племянницу в жены, ибо без нее я жить не могу!

Мечник пришел в такое изумление, что не мог сказать ни слова; он только шевелил бровями и выпучил глаза… Наконец протер их и стал смотреть то на князя, то по сторонам:

— Во сне ли это или наяву?!

— Нет, не во сне, мой благодетель, и чтобы доказать вам это, я повторю это вам cum omnibus titulis[64]: я, Богуслав, князь Радзивилл, конюший Великого княжества Литовского, прошу у вас, Томаша Биллевича, мечника россиенского, руки вашей племянницы, панны ловчанки, Александры.

— Как же это? Господи боже! Да обдумали ли вы то, что говорите, ваше сиятельство?!