Читаем Потоп полностью

— Отправился в Пруссию. Король не верит, что мы двинулись к Варшаве и осаждаем Виттенберга. Впрочем, верит ли он или нет, он должен был идти туда по двум причинам. Во-первых, чтобы окончательно привлечь на свою сторону курфюрста, хотя бы ценой всей Великопольши, во-вторых, потому, что войско, которое он вывел из ловушки, никуда не годно, пока не отдохнет. Труды, бессонные ночи и постоянные тревоги так его истощили, что солдаты не могут удержать мушкетов в руках, а ведь это лучшие полки во всей армии, которые одержали столько блестящих побед в немецких и датских странах.

Дальнейший их разговор был прерван приходом Володыевского.

— Ну, как Гасслинг? — спросил он еще на пороге.

— Болен и ничего не сознает, — ответил Кмициц.

— А тебе, Михал, что нужно от Гасслинга? — спросил Заглоба.

— Будто вы не знаете?

— Мне-то не знать, что ты хлопочешь о той вишне, которую Богуслав посадил в своем саду? Садовник он хороший, не беспокойся! Не пройдет и года, как у него уже плоды будут.

— Чтобы вам пусто было за такое утешение! — крикнул Володыевский.

— Смотрите-ка, и пошутить с ним нельзя, сейчас начнет усами поводить, как майский жук! Я-то чем виноват? Мсти Богуславу, а не мне!

— Даст Бог, поищу и найду!

— То же самое говорил только что Бабинич. В скором времени, вижу, все войско поклянется ему мстить, но у него тоже ушки на макушке, и без моих фортелей вы ничего с ним не поделаете.

При этих словах Кмициц и Володыевский вскочили со своих мест.

— Вы придумали какой-нибудь фортель?

— Вы полагаете, что придумать фортель так же легко, как вынуть саблю из ножен? Если бы Богуслав был здесь, я бы уж, наверное, придумал не один, но на таком расстоянии его не проймет не только фортель, но и пушка. Пан Андрей, прикажи-ка дать мне кружку меду, сегодня что-то жарко!

— Хоть целую бочку, только выдумайте что-нибудь!

— Прежде всего, чего вы пристали к этому Гасслингу? Не его одного взяли в плен, можете и других расспросить.

— Я уже их допрашивал, но это какие-то олухи, ничего не знают, а он, как офицер, бывал при дворе, — ответил Кмициц.

— И то правда! — ответил Заглоба. — Я тоже должен с ним поговорить: от того, что он мне скажет о личности и привычках князя, могут зависеть и мои фортели. Главное, чтобы скорее кончилась осада, и тогда мы, наверно, двинемся против той армии. Но что-то долго не видно нашего государя и гетманов.

— Как? — перебил Володыевский. — Я возвращаюсь от гетмана, который только что получил известие, что король с придворными полками прибудет еще сегодня вечером, а гетманы с войском — завтра. От самого Сокаля он идет, почти не отдыхая. Впрочем, мы и так ждали их со дня на день.

— Много с ними войска?

— Почти в пять раз больше, чем у Сапеги; с ними великолепная русская и венгерская пехота, шесть тысяч орды под командой Субагази, но за ней, говорят, нужно глядеть в оба, она пошаливает и грабит.

— Вот бы назначить пана Андрея их начальником, — сказал Заглоба.

— Ого! Я бы их сейчас из-под Варшавы увел, так как они для осады никуда не годятся, и повел бы к Бугу и Нареву, — ответил Кмициц.

— Ну нет, пригодятся, — сказал Володыевский, — никто лучше их не сможет следить за тем, чтобы провиант не попал в крепость.

— Значит, теперь Виттенбергу придется туго! Погоди, старый вор! — воскликнул Заглоба. — Ты воевал хорошо, этого я не отрицаю, но крал и грабил, еще лучше. У тебя два языка было — один для ложных присяг, другой — для ложных обещаний, но теперь оба они тебе не помогут выклянчить себе прощение. Чешется у тебя кожа от галльской болезни, и медики ее чешут, а мы тебе ее еще лучше начешем, это дело Заглобы!

— Он сдастся на капитуляцию королю, и что мы тогда с ним сделаем? — сказал пан Михал. — Нам еще придется оказывать ему воинские почести…

— На капитуляцию, да? — крикнул Заглоба. — Ладно!

Тут он стал с такой силой бить кулаком по столу, что Рох, который в эту минуту вошел в комнату, остановился как вкопанный.

— Пусть я буду последним слугой у жида, — кричал старик, — если выпущу из Варшавы этого врага нашей веры, этого грабителя костелов, этого насильника, этого палача мужчин и женщин, этого поджигателя, этого шельму, этого цирюльника, пускающего нашу кровь, этого крысолова! Ладно! Пусть король и гетманы отпустят его на капитуляцию, но я, Заглоба, как желаю себе счастья в жизни и спасения после смерти, подниму против него такой шум, о каком еще никто в Речи Посполитой не слыхал. Не махай рукой, Михач! Повторяю, подниму шум!

— Дядя поднимет шум! — прогремел Рох.

Вдруг из-за двери показалось зверское лицо Акбах-Улана.

— Эффенди, — сказал он Кмицицу, — войска короля видны за Вислой.