— Настал вечер. Войска стояли наготове, но с наступлением сумерок опять начался пир. Между тем рано утром шведы перешли через второй мост, который был построен ниже, и напали. На фланге стоял полк пана Кошица, хорошего солдата, и он ударил на них. На помощь ему пошли ополченцы, что были поближе, но шведы как стали палить в них из орудий, они — бегом! Кошиц был убит, солдат его страшно потрепали! А ополченцы, налетев на лагерь, подняли замешательство. Остальные полки тоже были в битве, но мы ничего не могли поделать, наоборот, потеряли пушки. Будь у короля больше артиллерии и пехоты, он бы нас разбил наголову, но, к счастью, большая часть неприятельской пехоты и артиллерии отплыла ночью на баржах, о чем у нас тоже никто не знал.

— Сапега накуролесил! Так я и знал! — воскликнул Заглоба.

— Мы перехватили королевское письмо, — сказал Харламп, — которое уронили шведы. Из нее солдаты узнали, что король собирается идти в Пруссию, чтобы вернуться назад с курфюрстом, так как, пишет он, с одними шведскими силами он ничего не может сделать.

— Знаю, — сказал Чарнецкий, — Сапега прислал мне это письмо.

Затем он пробормотал как будто про себя:

— И нам нужно идти за ним в Пруссию.

— Я давно это говорю! — сказал Заглоба.

Чарнецкий посмотрел на него задумчиво и сказал громко:

— Несчастье! Подоспей я к Сандомиру, мы бы вдвоем с гетманом не выпустили ни одного шведа! Ну, что делать! Свершилось, прошлого не вернешь!.. Война продлится, а все же всем им не миновать смерти!

— Иначе и быть не может! — крикнули рыцари хором.

И бодрость опять вступила в них, хотя несколько минут тому назад они уже стали сомневаться.

Между тем Заглоба шепнул что-то на ухо арендатору из Вонсоши, тот исчез за дверью и сейчас же вернулся с кувшином. Видя это, Володыевский отвесил каштеляну низкий поклон:

— Великую бы честь оказали вы нам, простым солдатам, — начал он.

— Я охотно с вами выпью, — сказал Чарнецкий. — И знаете почему? Потому что нам придется проститься.

— Почему? — с удивлением спросил Володыевский.

— Пан Сапега пишет, что ляуданский полк принадлежит к литовскому войску и что он прислал его, только чтобы сопровождать короля, а теперь он нуждается в нем. особенно в офицерах, которых у него мало. Володыевский, ты знаешь, как я тебя люблю и как тяжело мне с тобой расстаться, но здесь есть для тебя приказ. Правда, Сапега, как человек учтивый, прислал его в мои руки и в мое распоряжение, и я мог бы его тебе не показать… Вот уж действительно это мне так же приятно, как если бы гетман сломал мою лучшую саблю!.. Но именно потому, что он прислал его в мое распоряжение, я тебе его даю — на!.. А ты делай то, что должен. За твое здоровье, солдатик!

Пан Володыевский снова поклонился Чарнецкому, но был так огорчен, что не мог сказать ни слова, а когда каштелян обнял его, слезы ручьем полились из его глаз.

— Лучше бы мне умереть! — воскликнул он скорбно. — Я так привык к вам, дорогой вождь, а как будет там — неизвестно.

— Пан Михал, не обращай внимания на приказ, — с волнением сказал Заглоба. — Я сам напишу Сапеге, да к тому же и проучу его хорошенько.

Но пан Михал прежде всего был солдат и поэтому с негодованием обрушился на Заглобу:

— Вечно в вас старый волонтер сидит… Молчали бы лучше, если дела не понимаете! Служба!!

— Вот оно что! — сказал Чарнецкий.

XI

Пан Заглоба, остановившись перед гетманом, не ответил на его радостное приветствие, — напротив, заложил руки назад, оттопырил нижнюю губу и стал смотреть, как судья справедливый, но суровый. Сапега еще более обрадовался, видя его мину, так как ожидал какой-нибудь шутки, и весело спросил:

— Как живешь, старый повеса? Что это ты носом водишь, точно слышишь какой-нибудь запах неприятный?

— Во всем вашем войске капустой пахнет.

— Почему же капустой?

— Шведы капустных голов нарубили!

— Ну вот, пожалуйте! Уж и съязвить успел! Жаль, что и вас не изрубили!

— Я служил под начальством такого вождя, что мы рубили, а не нас рубили!

— Ну тебя! Пусть бы хоть язык тебе отрубили.

— Мне тогда нечем было бы славить победу Сапеги.

Лицо гетмана опечалилось, и он сказал:

— Пан брат, оставьте меня! Есть много таких, которые, забыв о моей службе на пользу отчизны, теперь поносят меня, и я знаю, что долго еще будут Роптать на меня, но ведь, если бы не этот ополченский сброд, дело пошло бы иначе! Говорят, что я ради пиров забыл о неприятеле, но ведь против такого неприятеля не могла устоять вся Речь Посполитая.

Слова гетмана тронули Заглобу, и он сказал:

— У нас так заведено — сваливать всю вину на вождя! Уж я-то вас не буду упрекать за пиры: чем день длиннее, тем ужин необходимее! Пан Чарнецкий великий воин, но у него, по-моему, есть недостаток: на завтрак, на обед, на ужин он дает одно только шведское мясо. Он хороший вождь, но повар неважный. И плохо делает! От такой пищи война скоро опротивеет самым лучшим кавалерам.

— А Чарнецкий очень сердился на меня?