Между тем выстрелы на противоположном берегу затихли, огни гасли, и через час настала глухая тишина. Заглоба ходил по берегу реки, точно курица, которая вывела утят, и вырывал остатки волос из своей головы. Но он ждал напрасно, напрасно горевал. Рассвет осеребрил реку, взошло солнце, а Рох не возвращался.

VIII

На следующий день, рано утром, Заглоба, все еще в том же отчаянии, отправился к Чарнецкому с просьбой послать к шведам узнать, что случилось с Рохом, жив ли он, в плену ли или поплатился жизнью за свою смелость.

Чарнецкий сейчас же согласился на это, так как любил Заглобу. Чтобы утешить его, он говорил:

— Я думаю, что племянник ваш жив, иначе вода бы его вынесла.

— Дай бог! — грустно сказал Заглоба. — Но воде нелегко его вынести: у него не только рука была тяжелая, но и голова каменная! Это и по поступку его видно!

— Вот это правда! — ответил Чарнецкий. — Если он жив, я бы должен ему горячих всыпать за нарушение дисциплины. Можно тревожить шведские войска, но он оба встревожил, да и шведов без моего приказания тревожить нельзя! Что это? Ополчение или еще черт знает что, где каждый может действовать по своему усмотрению!

— Он виноват, несомненно! Я сам его накажу, дал бы только Господь ему вернуться!

— Я его прощу за заслуги в рудницком сражении. У нас много пленных офицеров для обмена, более знатных, чем Ковальский. Поезжайте к шведам и поговорите об обмене. Я дам за него двух, даже трех, если нужно, так как не хочу вас огорчать. Приходите ко мне за письмом к шведскому королю и поезжайте скорее.

Заглоба с радостным лицом вбежал в палатку Кмицица и рассказал товарищам, что произошло. Пан Андрей и Володыевский тотчас крикнули, что хотят ехать вместе с ним, так как им обоим было интересно увидеть шведов. К тому же Кмициц мог им быть очень полезен, так как владел немецким языком, как польским. Собирались они недолго.

Пан Чарнецкий, не дожидаясь возвращения Заглобы, сам прислал ему письмо через посланного; затем взяли трубача, сели в лодку, запасшись белым флагом, привязанным к палке.

Сначала все ехали молча; слышался только скрип весел; наконец Заглоба стал заметно волноваться и проговорил:

— Пусть трубач заранее предупредит о нашем приезде, иначе эти шельмы станут в нас стрелять, несмотря на белый флаг!

— Что вы болтаете! — возразил Володыевский. — Даже варвары уважают послов, а это ведь народ обходительный!

— Пусть трубач трубит, повторяю! Первый попавшийся солдат может выстрелить, продырявить лодку, и мы пойдем ко дну, а вода холодная. Я не хочу мокнуть из-за их обходительности!

— Вот видны и посты! — сказал Кмициц.

Трубач дал сигнал. Лодка пошла быстрее; на другом берегу произошло движение, и вскоре показался верхом офицер в желтой кожаной шляпе. Подъехав к самой реке, он стал всматриваться в даль. В нескольких шагах от берега Кмициц снял шапку, офицер ответил вежливым поклоном.

— Письмо от пана Чарнецкого к его величеству королю шведскому! — крикнул Кмициц, показывая письмо.

Лодка причалила к берегу. Часовые отдали честь. Пан Заглоба успокоился совершенно, принял важный вид посла и сказал по-латыни:

— Прошлой ночью на этом берегу захвачен один из наших офицеров, я приехал узнать про него!

— Я не говорю по-латыни, — ответил офицер.

— Невежда! — пробормотал Заглоба.

Офицер обратился к пану Андрею.

— Король на другом конце лагеря, — сказал он. — Не угодно ли вам будет обождать здесь, я поеду известить.

И он повернул коня.

Они стали оглядываться по сторонам. Лагерь шведов был очень обширен и занимал весь треугольник между Саном и Вислой. В вершине треугольника находился Пнев; у основания — Тарнобжег с одной стороны, Развадов с другой. Всего пространства нельзя было окинуть глазами: всюду виднелись шанцы и валы, усеянные пушками и солдатами. В самом центре лагеря, в Гожицах, находилась королевская квартира.

— Если голод их не выгонит отсюда, то мы с ними не справимся! — сказал Кмициц. — Вся местность укреплена и есть где пасти лошадей!

— Но рыбы для стольких ртов не хватит! — возразил Заглоба. — Впрочем, лютеране не любят постного! Недавно у них была вся Польша, теперь у них этот клин; пусть же сидят здесь на здоровье или пусть опять возвращаются в Ярослав.

— Очень опытные люди насыпали эти окопы! — сказал Володыевский, разглядывая взглядом знатока укрепления. — Рубак у нас больше, но ученых офицеров меньше, в военном искусстве мы отстали от других народов!

— Это почему? — спросил Заглоба.

— Почему? Мне, как солдату, который всю свою жизнь служил в коннице, говорить об этом не годится. Но все же вот почему: пехота и пушки — это главное, а потом походы, военные маневры, марши, контрмарши. В иностранном войске надо проглотить немало книг, изучить многих римских авторов, прежде чем стать офицером, а у нас не то! По-прежнему конница в атаку бросается массой, и если сама врага не изрубит, то ее изрубят…

— Полно сказки рассказывать, пан Михал! А какой же народ одержал столько блестящих побед?