— Даю обет тебе, Господи Иисусе Христе, изменников этих бить и избивать, огнем и мечом преследовать, до последнего издыхания и скончания живота! В том мне, Царю Назарейский, помоги! Аминь!

Но какой-то внутренний голос сказал ему в эту минуту: «Отчизне служи, месть — потом!»

Глаза пана Андрея лихорадочно горели, губы ссохлись, он дрожал всем телом, как в горячке, размахивал руками и, разговаривая с самим собой, ходил или, вернее, бегал по горнице и наконец опять упал на колени:

— Вдохнови же меня, Господи, что мне делать, чтобы мне не сойти с ума!

Вдруг он услышал гул выстрела — лесное эхо отбрасывало его от сосны к сосне, пока не донесло до избы, словно раскат грома. Кмициц вскочил и, схватив саблю, выбежал в сени.

— Что там? — спросил он солдата, стоявшего у порога.

— Выстрел, пан полковник!

— Где Сорока?

— Поехал письма искать.

— Где выстрелили?

Солдат указал на восточную часть леса, поросшую густым кустарником:

— Там!

В эту минуту послышался топот лошадей, которых еще не было видно.

— Слушать! — крикнул Кмициц.

Из зарослей показался Сорока, летевший во весь дух на коне, а за ним Другой солдат.

Оба они подъехали к избе и, соскочив с лошадей, стали за ними, как за прикрытием, с мушкетами, обращенными к зарослям.

— Что там? — спросил Кмициц.

— Шайка идет! — ответил Сорока.

II

Стало тихо, но вскоре в ближайших зарослях послышался шум, точно там проходило стадо кабанов. Но шум этот чем был ближе, тем становился все слабее, потом опять воцарилась тишина.

— Сколько их там? — спросил Кмициц.

— Человек шесть будет или восемь, сосчитать не успел, — ответил Сорока.

— Тогда наше дело верное. Они с нами не сладят.

— Не сладят, пан полковник, только нужно одного живьем взять и попытать, чтобы он нам дорогу указал…

— Успеем еще. Слушай!

И едва Кмициц проговорил «слушай», как из зарослей показался белый дымок, и точно птицы прошуршали по траве в каких-нибудь тридцати шагах.

— Мелкими гвоздями стреляют из самопалов, — проговорил Кмициц. — Если у них мушкетов нет, они нам ничего не сделают, оттуда не донесет.

Сорока, держа одной рукой мушкет, положенный на седло стоявшего перед ним коня, приложил другую к губам, сложил ладонь в трубку и закричал:

— А покажись-ка кто-нибудь из кустов, мигом кувыркнешься! Настала тишина, потом громкий голос спросил из зарослей:

— Кто вы такие?

— Лучше тех, что по проезжим дорогам грабят.

— По какому праву вы нашу избу заняли?

— Разбойник о праве спрашивает?! Палач научит вас праву — к палачу и ступайте!

— Мы выкурим вас, как барсуков из норы.

— Ну выкуривай, только смотри, как бы самому тебе не задохнуться в этом дыму.

Голос в зарослях умолк; вероятно, нападающие стали совещаться; между тем Сорока прошептал Кмицицу:

— Надо будет кого-нибудь заманить и связать, тогда у нас заложник и проводник будет.

— Нет! Если кто-нибудь из них придет, — сказал Кмициц, — то только на наше честное слово.

— С разбойниками можно и честного слова не держать.

— Тогда и давать не надо! — возразил Кмициц.

Но вот из зарослей послышался новый вопрос:

— Чего вы хотите?

Отвечать стал сам Кмициц:

— Мы бы как приехали, так и уехали, если бы ты, болван, рыцарское обхождение знал и не начинал с самопала.

— Ты тут не загостишься, вечером наши приедут сто человек!

— А до вечера к нам двести драгун придет, и болота вас не защитят — есть и такие, что дорогу знают, они же нам дорогу и показали.

— Значит, вы солдаты?

— Не разбойники, ясное дело.

— А из какого полка?

— А ты что за гетман? Не тебе нам отчет давать.

— Ну так съедят вас волки!

— А вас вороны заклюют!

— Говорите, чего хотите, черт вас дери! Зачем в нашу избу залезли?

— Иди-ка сюда ближе! Нечего горло драть из зарослей. Ближе!

— На слово?

— Слово рыцарям дают, а не разбойникам. Хочешь — верь, хочешь — не верь.

— А можно вдвоем?

— Можно.

Немного погодя из зарослей, шагах в ста, вышло двое высоких и плечистых людей. Один из них шел немного сгорбившись: он был, должно быть, уже пожилой человек; другой же шел прямо и только с любопытством вытягивал шею по направлению к избе. Одеты они были в серые суконные полушубки, какие носила мелкая шляхта, в высокие кожаные сапоги и меховые шапки, надвинутые на глаза.

— Что за черт? — пробормотал Кмициц, пристально разглядывая этих двух людей.

— Пан полковник, — сказал Сорока, — чудо какое-то! Ведь это наши люди!

Те подошли еще на несколько шагов, но не могли разглядеть стоявших у избы, так как их закрывали лошади…

Кмициц вышел к ним навстречу. Но они все еще не узнавали его, так как лицо полковника было обвязано платком; все же они остановились и стали рассматривать его с любопытством и тревогой.

— А где же твой другой сын, Кемлич? — спросил пан Андрей, — Уж не убит ли?

— Кто это? Как? Что? Кто говорит? — спросил старик странным и как бы испуганным голосом. И застыл в неподвижности, широко открыв глаза и рот; вдруг сын, у которого были молодые и зоркие глаза, сорвал шапку с головы.

— Господи боже! Отец, да ведь это пан полковник! — воскликнул он.

— Иисусе! Иисусе сладчайший! — затараторил старик. — Это пан Кмициц!