Когда нас с Марианной отвезли в полицейский участок, а Стейси и Викторию – в больницу, Том позвонил Алеку Макалистеру  и попросил приехать. Алек приехал через час сразу в участок. За это время Марианна уже остыла, мне оказали первую помощь. Я очень беспокоилась за Стейси. Когда её уносили, она лежала как мертвая. Но из больницы сообщили, что моя сестренка уже пришла в сознание, но всё время плачет и просит позвать меня.  У меня сердце рвалось поехать прямо к ней в больницу, но предстояло ещё долгое разбирательство в полиции. Брайн тоже был в участке и молчаливо сидел на скамейке рядом со мной.

 Когда Браун-старший услышал, что Марианна хочет обвинить его сына в изнасиловании, ему стало плохо и снова приехала скорая.

 Все ждали, на чьей же стороне окажется Алек.  Все сидели молча. Тишина вокруг нас просто звенела. Потому что каждое произнесенное слово могло стать для кого-то надгробным камнем.

 Когда вошел Алек, все повернулись к нему. Он поздоровался за руку с Томом и сел за стол к полицейскому, который замещал Брауна старшего. Алек казался усталым и даже как-то постаревшим.  Ни на меня, ни на понурого Брайна, сидящего рядом со мной, ни на Марианну за решеткой он даже не взглянул. Полицейский что-то тихо рассказывал ему, Алек кивал. Я разглядела, что он был в черных брюках и черной водолазке. И от этого он был похож на ниндзя, только слишком длинный. Я закрыла глаза и откинулась назад. У меня болело всё тело. Похоже, это  разбирательство затянется надолго.

 - Тебе плохо, Софи? Позвать врача? Они ещё не уехали, - забеспокоился, вышедший из оцепенения Брайн.

 - Не надо уже врачей. Я хочу домой.

 - Пока не зафиксируют, кто и какие обвинения предъявит, никто никуда не пойдет, - шепотом объяснил мне Брайн. – И ещё одно: на чьей стороне будет адвокат. Это очень важно.

 - Скажи честно: у вас с Марианной было?- спросила я его тихо-тихо.

 На лице Би отразилось чувство досады, но он ответил:

 - Я уже жалею об этом!

 - Но ведь она была несовершеннолетней! Как ты мог? – я старалась говорить шепотом, но чувства придавали словам силу.

 Чувство досады на лице Би сменилось раздражением.

 - Мне тогда было только семнадцать. И я её не насиловал!

 Последняя фраза прозвучала слишком громко, и все обернулись. Брайн опустил голову и прикрыл лицо рукой. В соседнем кабинете врачи приводили в чувство его отца. Брайн тревожился о нем, да и его собственная судьба, я думаю, также беспокоила его.

 Марианна уже стихла, с неё сняли наручники, и она сидела за решеткой в углу комнаты, тоже уткнувшись лицом в ладони.

 Формально, пострадавшей считалась я, но на самом деле я считала себя виновной. Зачем я сказала Алеку про Би-Би? Страдала бы сейчас в одиночестве, рисовала. Рано или поздно домашний арест закончится, я снова увижу Джо. А теперь что? Из-за моей глупой,  злой выходки пострадало  столько людей! 

 Во-первых: Алек. Даже его безупречная внешность сейчас имела  на себе отпечаток страдания. Потом – Марианна. Она потеряла жениха и все её планы на будущее и шотландские замки рухнули, погребая под обломками окружающих. О Брайне и говорить не приходилось. Докажут изнасилование или нет, но суд навсегда закроет перед ним карьеру полицейского. К тому же у его отца, Брауна-старшего, открылись проблемы с сердцем. А ещё Стейси… Моя маленькая сестренка так перепугалась, когда Марианна стала меня душить, что с ней сделался припадок.

 Я вспомнила старинное английское стихотворение:

 Что я натворила?! По нам всем словно прошла лавина, ломая и калеча судьбы. Из-за одного слова. Из-за одной обиды.

22.Ночь перед Рождеством.

 Перед самым Рождеством из Корваллиса приехал Виктор – родной сын Вики и Тома. Он был толстым увальнем, любящим поучать. Вики благоговейно смотрела ему в рот и с упоением рассказывала о его успехах знакомым и незнакомым.

 Виктор был точь-в-точь Тартюф из пьесы Мольера. Такой же  двуличный и похотливый. Прошлый раз, когда он приезжал зимой, мы общались с ним мало. Лето я провела со Стейси, а Виктор – ездил а Европу. А нынешней зимой он, по его же собственному выражению, меня «разглядел».  «Разглядывание» заключалось в посещении моей комнаты без разрешения, когда я переодеваюсь, прикосновении к моим рукам, бедрам и другим частям тела вроде бы невзначай. За обедом он трогал под столом мои коленки с самым невинным выражением лица, слушая, как Вики возносит хвалу небесам за то, что мы имеем на обеденном столе. А я в это время посылала проклятья за то, что имею под обеденным столом. Мне становилось противно, но жаловаться Вики или Тому было бессмысленно. Разве кто-то верил в похотливость Тартюфа?