Это по-прежнему была старая добрая кровать. Сколько ночей он провел на ней, пока у него в голове клокотали слова из прочитанных книг? Он протянул руку и распустил ремень, привычно убеждая себя, будто нисколько не сожалеет о том, насколько раздалось некогда худощавое тело. Он глубоко вздохнул, когда живот перестало стягивать. Потом перекатился на бок в теплом душном воздухе и закрыл глаза.

Он полежал несколько минут, прислушиваясь к шуму машин. Потом со стоном перекатился на спину. Вытянул ноги, расслабился. Затем сел на кровати, вытянул руку, расшнуровал ботинки и уронил их на пол. Снова упал на подушку и снова со вздохом перевернулся на бок.

Ощущение подползало неспешно.

Сначала ему показалось, что его беспокоит желудок. Потом он понял, что это вовсе не мышцы живота, это каждый мускул всего тела. Он чувствовал, как десятки струн протягиваются сквозь тело и дрожат, натянутые на его каркас.

Он открыл глаза и заморгал в темноте. Что, ради всего святого, происходит? Он уставился на конторку и увидел темные силуэты пальто и шляпы. Снова закрыл глаза. Нужно расслабиться. В Чикаго предстоит встреча с крупными клиентами.

«Холодно»,— подумал он раздраженно и поерзал, чтобы вытащить из-под раздобревшего тела покрывало. По коже бегали мурашки. Он понял, что прислушивается, хотя стояла абсолютная тишина, если не считать его собственного сиплого дыхания. Он неловко повернулся, не понимая, с чего вдруг ему стало так зябко. Наверное, простуда.

Он перекатился на спину и открыл глаза.

За мгновение его тело окоченело, и все звуки намертво застряли в горле.

Склонившись прямо над ним, в воздухе висело белое лицо, дышавшее такой ненавистью, какой он не видел ни разу за всю свою жизнь.

Он лежал, глядя в оцепенелом, неприкрытом ужасе на это лицо.

— Убирайся,— произнесло лицо, и в скрипучем голосе звучала угроза.— Убирайся отсюда. Ты не можешь вернуться.

Прошло много времени после того, как лицо исчезло, а Джонсон так и лежал, едва в силах дышать, руки сжались в кулаки, глаза широко открыты и устремлены в пустоту. Он пытался размышлять, однако стоило вспомнить лицо, и все мысли замерзали в голове.

Он не стал задерживаться. Когда к нему вернулись силы, он встал и сумел выбраться из дому, не привлекая внимания хозяйки. Быстро выехал из городка, весь побелевший, способный думать только о том, что видел.

Самого себя.

Это было лицо его тогдашнего, когда он учился в колледже. Его юная ипостась возненавидела нарушителя, грубо вторгшегося туда, где ему нельзя было оказываться снова. И молодой человек в «Золотом кампусе» тоже был его юношеское «я». И студент, прошедший мимо в кафе кампуса, был он сам. И студент в коридоре, и некто, чье постоянное присутствие он ощущал, бродя по кампусу, некто, ненавидевший его за то, что он вернулся и трогает прошлое,— все это был он сам.

Он больше ни разу не возвращался и никому не рассказывал о том, что произошло. И когда, в крайне редкие моменты, он заговаривал о своих студенческих годах, то всегда делал это, пожимая плечами и цинично усмехаясь, чтобы показать, как мало эти годы значат для него.

Человек-праздник

— Ты опоздаешь,— сказала она.

Он устало откинулся на спинку стула и ответил:

— Да, я знаю.

Они сидели на кухне, завтракали. Дэвид съел очень мало. В основном он пил черный кофе и внимательно смотрел на скатерть. Вся она была покрыта тонкими линиями, казавшимися Дэвиду своеобразными автострадами.

— Ну что? — спросила она.

Он вздрогнул и оторвал глаза от скатерти.

— Да,— сказал он,— все правильно.

— Дэвид! — повторила она.

— Да-да. Я знаю,— ответил он,— я опаздываю.

Он не сердился. На это его уже не хватило бы.

— Ты определенно опоздаешь,— еще раз сказала она, намазывая хлеб маслом, а потом сверху — толстым слоем малинового джема. Она с хрустом откусила и начала жевать.

Дэвид встал, прошел через кухню к двери, повернулся и замер. Он смотрел ей прямо в затылок.

— А почему бы и нет? — опять спросил он.

— Потому что тебе нельзя,— сказала она.— Вот и все.

— Но почему?

— Потому что ты им нужен,— сказала она.— Потому что они тебе хорошо платят и что бы ты еще без них делал. Разве не ясно?

— Но они могли бы найти кого-нибудь.

— Ну хватит, прекрати,— сказала она.— Ты же знаешь, что нет.

— Но почему именно я? — спросил он.

Она не отвечала, жевала свой бутерброд.

— Но, Джин?

— Больше говорить не о чем,— сказала она, продолжая есть. Наконец она повернулась:

— Так ты еще здесь? Сегодня тебе не следовало бы опаздывать.

У Дэвида что-то сжалось внутри.

— Нет,— сказал он,— только не сегодня.

Он вышел из кухни и поднялся наверх. Там почистил зубы, надраил ботинки и надел галстук. Затем вновь спустился вниз, восьми еще не было. Заглянул на кухню.

— Ну, пока,— сказала она.

Джин слегка приподнялась и подставила ему щеку для поцелуя.

— Пока, милый,— сказала она.— Желаю...— И внезапно замолчала.

— ...хорошо поработать? — закончил он.— Спасибо.— Дэвид повернулся.— Сегодня я отлично поработаю.