Читаем Post Scriptum полностью

– Да, – задумчиво сказал Филипп Сергеевич, – невозможно, чтобы выжил. Потеря крови. Переломы повсюду. Исполосован ножом. И из внутреннего, вряд ли что-нибудь цело. О голове же и говорить нечего, искалечена так, что верно и мыслить более не способна. И если до сей поры он не лишился ещё рассудка, то сейчас очевидно и развивается, прогрессируя, в нём эта болезнь. А прибавьте-ка к этому ещё и обнаруженное намедни, двухстороннее воспаление легких. Какая же тут может быть жизнь, с каждым новым часом она из него уходит и очень спешно.

– Ах, как же они его! – сиделка всплеснула руками, – Вот пожелали душегубы и отняли человеческую жизнь! А лицо то у него ровное, правильное, и вроде на бродягу не похож, да только разве теперь узнаешь, какого он сословия. Ты бы хоть узнал, как величают его, мученика, покуда он глаз опять не сомкнул, – обратилась она к доктору.

– Для чего нам знать его имя, ежели спасти нельзя, – удрученно произнес доктор.

– Экий ты, батюшка, не разумный, – рассердилась на него старая сиделка, – Ну как же это для чего?! Вот он помрет, нужно будет погребение устраивать, и что же? По милости твоей могилка его безымянной останется. Ведь ты же видишь, что он не такой, как все здесь прочие. Во истину, жаль его без имени хоронить.

Поддавшись ее уговорам, Филипп Сергеевич, подошел к постели Смыковского и склонился над ним.

– Голубчик, послушайте меня, – заговорил он медленно и внятно, – Назовите нам ваше имя. Вы слышите? Как ваше имя?

Доктор однако, трудился напрасно. Антон Андреевич не видел его, то есть он сумел разглядеть расплывчатую, затемненную фигуру, над собой, но кто это различить не смог, и слов Филиппа Сергеевича так же не услышал, ни единого. Только немного погодя ему вдруг померещилось, будто наклонился над ним Телихов. Смыковскому казалось, что он ничего не говорит ему, ни о чем не спрашивает, а только смотрит и смотрит на него молчаливо.

Антон Андреевич, приложив немалые усилия, разжал распухшие губы, затем ещё с большей затратой сил, сцепленные зубы и произнес очень тихо:

– Ипатий Матвеевич…

– Ну вот, – обернулся к сиделке доктор, – вроде Ипатий Матвеевич его величают, фамилию сказать видно не успел или сил столько не набралось, опять сознание утратил. Теперь уж звать его бессмысленно.

– И то хорошо, – приговаривала сиделка, – пусть хоть не фамилию, так имя на могилке напишут. Да я вот ещё думаю, не сходить ли за отцом Иеремеем? Может он молитвой своей, облегчит страдания этого несчастного, примет в последний час его душу, да грехи его нам неизвестные снимет.

– Ну, что ж, раз ко всем священника приводим, отчего же к нему не подвести, сходи, пригласи отца Иеремея. Он сегодня с раннего утра в церкви. Да не задерживайся, покуда ещё не поздно.

Не минуло еще и получаса, как появился в палате отец Иеремей. Он был молод, и даже окладистая, чуть волнистая борода его, угольного цвета, не могла скрыть в нем раннего возраста. Глаза его, серые, подвижные, даже как-будто немного колючие, излучали всё же добро и участие.

– К кому я приглашен сегодня, – спокойно, без суеты, поинтересовался священнослужитель у сиделки, оглядывая палату, уставленную без малого двумя дюжинами железных кроватей, на каждой из которых, кто-нибудь стонал, плакал или спал, ворочаясь и вздрагивая, – К кому же? К усопшему или ныне живущему?

– К живому, батюшка, – отвечала, кланяясь в пояс сиделка.

Она подвела его к постели Антона Андреевича.

– Вот он, – указала пальцем женщина, – дышит, значит пока что живой.

Отец Иеремей, подобрав края длинной рясы своей, отогнул затем угол истертого одеяла, и присел аккуратно на самый край, заскрипевшей протяжно, кровати. Потом поднял он глаза на сиделку, и она увидев это, стала боязливо и в второпях креститься.

– Ну ведь надо же было случиться такому, ведь ещё не в летах, и жить мог бы долго, да со счастием, а он нет, вот вот помрет, за что ж такая горькая доля ему выделена, за какие грехи такое мучение, – женщина причитала громко и почти не останавливаясь, словно запела какую-то звонкую и протяжную песню.

Опустив голову, отец Иеремей терпеливо ждал, когда окончит она сокрушаться, и как только сиделка утихла, использовав все слова, уже ставшие привычными, за долгое время пребывания в больнице, среди умирающих, он вновь взглянул на неё, впрочем во взгляде его не было ни зла, ни укоризны.

– Ступайте, Юлия Серафимовна, в беседе с отходящим, участник – только отец наш небесный.

Сиделка, перекрестив себя ещё раз, поцеловала священнику руку, и исчезла в дверях, плотно затворив их за собой.

Отец Иеремей взял свой позолоченный крест на длинной, с крупными звеньями цепочке, и положил его на грудь Антону Андреевичу, другой рукой он перекрестил лицо умирающего, сотворив крест в воздухе три раза, и прислонил затем ладонь ко лбу Смыковского. Несколько минут он усердно молился, потом снял руку со лба и обратился ко всё ещё не очнувшемуся Антону Андреевичу: