Читаем Посредник полностью

– Я больше не желаю иметь с тобой дело. Понятно?

– Мама…

– Понятно тебе? Я больше не желаю иметь с тобой дело!

Фрэнк отшвырнул ее грязный платок и вышел. Машину оставил, зашагал пешком по Эйприл-авеню. Холодно, безветренно и на удивление светло. Тонкий снежок, иней укрыл все вокруг, превратил все предметы в совершенно незнакомые, ненужные украшения, наполнил утро сиянием и хрустом. Он добрался до железнодорожных путей. Следы девушек убраны. Он нагнулся, положил руку на рельсы и ощутил на западе вибрацию, далекий шум, который тоже исчез, оставив странную и пустую тишину. Пошел дальше, мимо закрытой станции. Никого не встретил, и ему навстречу никто не вышел. Что ему делать со всей этой бедой, раз нет никого, кто мог бы ею восхищаться? Его беда не показала себя во всей красе. Мясная лавка Билла Мак-Куайра по-прежнему на замке. На подоконнике копошатся насекомые. Напротив, на вывеске «Кабачка Смита», погасло еще несколько неоновых букв, не вывеска, а сгоревший, искореженный алфавит. В канаве валялось меню, заманивало дежурными блюдами, которые давным-давно стали вчерашним днем. На двери парикмахерской Стаутов висела та же табличка «Закрыто». После короткого горячечного подъема Кармак, это разоренное место, опустился еще ниже. Фрэнк огляделся. В холодном свете все как бы придвинулось ближе, а одновременно улицы и ландшафт расширились в пустую пустоту, пустую открытость, окруженную пустотой, и он был ее центром, находился под стеклянным колпаком, где все оцепенело от холода; звуки, которые он слышал, были глухими, негромкими, скоро и они утихли, скоро и для него не осталось места в этой тесной пустоте. Он чувствовал себя обманутым – обманутым всеми. И сказал себе: Не найдется сейчас человека, которому хуже, чем мне. Он заслуживал внимания. Заслуживал больше, чем кто бы то ни было. Ему хотелось заботы. Очень хотелось. Но никого рядом не было. Никто его не видел, а значит, все напрасно. Несколько часов он бродил по сиротливым улицам, и никто его не остановил. В конце концов он очутился на кладбище. Зашел туда, с трудом отыскал могилу отца у восточной стены. Он давно там не бывал. Запамятовал, когда приходил последний раз. Наверно, когда горе по отцу утихло и всем стало неинтересно. Все эти годы мать ухаживала за могилой. Даже в плохие времена усопшим не должно быть плохо, говорила она. Фрэнк не хотел думать о ней. На маленьком участке хватит места для нескольких покойников. Здесь можно похоронить Бленду. У него будет новая могила, куда можно прийти. Он обещал себе навещать ее каждое воскресенье, может быть даже чаще, а в День Всех Святых зажигать на кладбище красивые свечи. Кто-то окликнул его по имени. Фрэнк обернулся. В дверях ризницы стоял Пастор, жестом подзывая его к себе. Фрэнк медленно направился к нему. Как идет скорбящий? Он ссутулился. Зашаркал ногами, побрел. Остановился перед Пастором и выпрямился, медленно, с трудом.

– Мой платок у вас с собой? – спросил Пастор.

Фрэнк только посмотрел на него, на этого жалкого, хворого человека, который пачкал горе, марал боль, пятнал необычное, делал все будничным и мертвым. Фрэнк обиделся и разозлился. Потом кое-что придумал. Он больше не связан подпиской о неразглашении. Она упразднена. Фрэнк сам ее упразднил. И мог говорить. Хватит жечь себя изнутри, и, едва подумав об этом, он заплакал:

– Разве вы не знаете, что случилось? В доме у Мартина?

Пастор взял его руку на мгновение, сразу же отпустил и вздрогнул, словно от Фрэнка тянуло холодом.

– Завтра захватите его с собой. Платок. На рождественскую службу.

– Я думал, вы на больничном.

– Я – слуга Господень, Фаррелли.